После этого у человека наблюдается спад, какими бы огромными ни были его auctoritas или dignitas. Он мог стать цензором, принцепсом сената и даже второй раз консулом через десять лет. Но когда мужчина переходил шестидесятилетний рубеж, его лучшие годы бесспорно оставались позади. Хотя Цезарь еще не был претором, он уже много лет входил в сенат, десять лет был фламином Юпитера, великолепно справился с обязанностями курульного эдила. Он носил гражданский венок, появляясь на публике. Он был известен среди выборщиков не только как один из знатнейших аристократов в Риме, но и как человек огромных способностей и потенциала.
За три дня до выборов Катон позвал Катула, Ватию Исаврийского и Гортензия к себе домой. На этот раз не было ни этого выскочки Цицерона, ни юноши Цепиона Брута. Даже Метелл Сципион послужил бы помехой.
– Я говорил, – начал Катон, как обычно, бестактно, – что было ошибкой вам обоим выставлять свои кандидатуры. И теперь я прошу, чтобы один из вас снял свою кандидатуру и поддержал другого.
– Нет, – сказал Катул.
– Нет, – сказал Ватия Исаврийский.
– Как вы не поймете, что вы оба делите голоса? – крикнул Катон, грохнув кулаком по своему немодному письменному столу.
У него был нездоровый вид, он похудел. Прошлую ночь он провел с бутылкой. С тех пор как умер Цепион, Катон прибегал к вину для успокоения – если это можно было назвать успокоением.