– Как они поносили его за изменения закона! И в то же время выбрали его великим понтификом! Я помню, Гай Марий рассказывал мне истории об уборных с мраморными сиденьями, когда Агенобарб закончил перестройку Государственного дома.
Хотя Цезарь не очень хотел, но Лициния настояла, чтобы он посмотрел спальни весталок.
– Великий понтифик Метелл Пий подумал об этом, когда вернулся из Испании. Видишь? – спросила она, показывая ему несколько занавешенных арочных проемов, ведущих в ее спальню. – Единственный выход – через мою спальню.
Сжав губы, Цезарь не проронил ни слова. Они вернулись в кабинет весталок. Там он снова заговорил о завещаниях – теме, которая его очень заинтересовала.
– Цифры поразили меня, – сказал он, – но я понимаю, что ничего необычного в этом нет. Вся моя жизнь прошла в Субуре, и сколько раз я видел сам, как простой человек, имевший лишь одного раба, торжественно шествовал к атрию Весты, чтобы оставить там свое завещание.
– Ты забыл упомянуть, domine, что каждый раз он приходит сюда с тобой как со своим патроном, – сказала Лициния. – Мы ведь замечаем, кто из патронов находит время, чтобы прийти со столь ничтожным клиентом, а кто посылает вместо себя одного из вольноотпущенников.
– И кто же приходит сам? – полюбопытствовал Цезарь.
– Ты и Марк Красс – всегда. Катон – тоже. И Домиции Агенобарбы. И больше, кажется, никто.
– Я не удивлен, услышав именно эти имена!
Пора сменить тему и кое-что объявить погромче, чтобы это могли услышать усердно трудившиеся белые фигурки.
– Вы много работаете, – проговорил Цезарь. – Я принес вам достаточно завещаний. Немало их я изымал для утверждения судом, но никогда не думал, какая это трудная задача – заботиться о последних распоряжениях римлян на случай их смерти. Вас следует похвалить.
Старшая весталка была счастлива, провожая нового великого понтифика до вестибула.