Кто может сказать, как изменилось бы настроение этих людей после прибытия Катилины к стенам Рима? А при отсутствии Катилины в городе – чего стоило бы их желание уничтожить консулов и преторов? Говорят, что два человека – ни один из которых не был в числе тех пятерых казненных! – пытались войти в дом Цицерона, чтобы убить его. Но наши консулы и наши преторы по сей день здоровы и бодры! Ни царапины! Что же, теперь нас будут казнить без суда только за наши намерения?
– Вот если бы ты сказал это вчера! – вздохнул Целер.
– Я сожалею, что не сделал этого. Однако очень сомневаюсь, что какой-либо аргумент смог бы убедить их, коль скоро за дело взялся Катон. Несмотря на призыв Цицерона быть кратким, он ни разу не пытался остановить Катона. Я бы хотел, чтобы он болтал до захода солнца.
– В том, что все пошло не так, вини Сервилию, – бестактно сказал Луций Цезарь.
– Не сомневайся, я виню ее, – коротко бросил Цезарь.
– Если ты собрался убить ее, не вздумай сообщить об этом в письме, – ухмыльнулся Целер.
– Именно об этом я и говорю. Цицерон превратил senatus consultum ultimum в чудовище, которое способно напасть на любого из нас.
– Я не понимаю, что мы можем сделать сейчас – после того, как люди уже казнены, – сказал Лабиен.
– Натравить это чудовище на самого Цицерона, который, несомненно, в данный момент мечтает заставить сенат даровать ему титул pater patriae, – сказал Цезарь, скривив губы.
– Что ты намерен делать? – спросил Лабиен. – Точнее, что ты сможешь сделать?
– Я хочу развенчать саму концепцию senatus consultum ultimum.
– Цицерона? – ахнул Луций Цезарь."
"– Конечно не Цицерона. И не Катона, кстати. Слишком рано пытаться предъявлять встречное обвинение против кого-либо вовлеченного в последний инцидент. Если мы попробуем, нам тоже свернут шею. Для них еще настанет время, кузен, а пока – рано, рано.