– Говорю тебе, я слышал это от самого Катилины! – обращался Курий к Катону. – Гай Цезарь – центральная фигура во всем заговоре, так было с самого начала и до самого конца!
Сидевший на курульном возвышении рядом с председательствующим консулом Силаном и чуть позади него, Цезарь поднялся.
– Ты лжешь, Курий, – произнес он очень спокойно. – Мы все знаем, кто в этом почтенном органе правления не остановится ни перед чем, лишь бы навсегда выкинуть меня отсюда! Но, отцы, внесенные в списки, позволю себе сказать вам: я никогда не был и никогда не буду участвовать в столь темных и плохо организованных делах! Любой, кто верит рассказу этого жалкого дурня, – еще больший дурень! Я, Гай Юлий Цезарь, по доброй воле буду общаться со всяким сбродом пьяниц и сплетников? Я, так скрупулезно выполняющий свои обязанности и так тщательно оберегающий свое dignitas, опущусь до заговора с людьми, подобными присутствующему здесь Курию? Мне, великому понтифику, потворствовать передаче Рима Катилине? Мне, чьи предки основали Рим, согласиться на то, чтобы Римом правили такие черви, как Курий, и такие шлюхи, как Фульвия Нобилиор?
Его слова звучали как удары хлыста, и никто не пытался его прервать.
– Я давно привык к клевете, – продолжал Цезарь тем же спокойным, но осуждающим тоном, – но не собираюсь стоять в стороне, пока кто-то платит ничтожествам вроде Курия за то, чтобы мое имя трепали в связи с позорным делом, к которому я не имею никакого отношения! Ибо кто-то платит ему! И когда я узнаю, кто это, сенаторы, они заплатят мне! Вы все сидите здесь, такие умные и замечательные, как курицы на насесте, смакуя омерзительные детали так называемого заговора, а в это время другие курицы устраивают куда более злобный заговор, цель которого – уничтожить меня и мое доброе имя! Втоптать в грязь мое dignitas! – Он вздохнул.
Он повернулся к Цицерону:
– Марк Туллий Цицерон, в последний раз тебя спрашиваю: оказал ли я тебе помощь в раскрытии этого заговора? Да или нет?
Цицерон сглотнул.