– Я не имею привычки болтать! Но неужели Целер не знает того, что весь Рим болтает о Клодии и об этом новом поэте, Катулле?
– Ну, – спокойно сказал Катул, – если весь Рим болтает о Клодии и о каком-то поэте, тогда Целер не может серьезно думать о Клодии и о тебе, не так ли? Скажи об этом Теренции.
– Грр! – прорычал Цицерон и решил в дальнейшем молчать.
Сервилия тактично выдержала паузу между смертью Силана и запиской Цезарю с просьбой поговорить – в комнатах на улице Патрициев.
Встретивший ее Цезарь был на себя не похож.
Просто неприятного разговора вряд ли достаточно для такой перемены. Причина была иная – и достаточно веская. Его стали донимать кредиторы. Пустили слух по всему спуску Банкиров, что в нынешнем году преторы не получат провинций. Это значило, что Цезаря могла ожидать не победа, а непоправимое поражение. Конечно, это все Катул, Катон, Бибул и остальные boni. В конце концов они нашли способ лишить преторов провинций. Фуфий Кален оказался очень хорошим плебейским трибуном.
И если что-то могло сделать положение Цезаря еще более отчаянным, так это экономическая ситуация. Если даже такой консерватор, как Катон, видит необходимость понизить цену на зерно, тогда Рим действительно в трудном положении. Удача!.. Что вдруг случилось с удачей Цезаря? Или богиня Фортуна просто испытывает его?
Но кажется, Сервилия была не в настроении выяснять проблему Фортуны. Она поздоровалась с Цезарем очень серьезно, не собираясь раздеваться.
Потом села в кресло и попросила вина.
– Скучаешь по Силану? – спросил Цезарь.
– Наверное, да. – Она принялась вертеть бокал в руках. – Цезарь, ты знаешь что-нибудь о смерти?
– Только то, что она приходит. Меня она не страшит, если наступит мгновенно. Но если меня ждет участь Силана, я лучше покончу с собой.
– Некоторые греки говорят, что после смерти есть жизнь.
– Да.
– Ты веришь в это?"
"– В сознательное существование – нет. Смерть – это вечный сон, в этом я уверен.
Мы не продолжаем оставаться собой, освободившись от тела. Но субстанция не гибнет. Существуют миры, где действуют силы, которых мы не видим и не понимаем. Наши боги принадлежат к одному из таких миров. Они достаточно реальны, чтобы заключать с нами соглашения. Но мы не принадлежим к их миру – ни при жизни, ни после смерти. Мы уравновешиваем его. Без нас их мира бы не существовало. Так что если греки и понимают что-то, то они понимают это.
