Поглазеть на Помпея Великого, Завоевателя Востока, явились почти все, не только сенаторы и всадники из восемнадцати старших центурий. В течение последующих трех часов Помпею удалось так утомить свою аудиторию, что она разошлась по домам.
– Все это он мог сказать за пятнадцать минут, – прошептал Цицерон Катулу. – Сенат, как всегда, прав, и сенат надо поддержать – вот и все, что он фактически сказал! А какую воду развел!
– Он – один из худших ораторов во всем Риме, – согласился Катул. – У меня болят ноги.
Но пытка еще не кончилась, хотя сенаторы теперь могли сесть. Мессала Нигер созвал сенат сразу же после окончания речи Помпея.
– Гней Помпей Магн, – произнес Мессала Нигер звонким голосом, – пожалуйста, выскажи свое мнение по поводу святотатства Публия Клодия и законопроекта Марка Пупия Пизона Фруги.
Страх перед львом был настолько очевиден, что никто не издал ни звука. Помпей сидел среди консуляров, рядом с Цицероном, который погрузился в мечты о своем новом городском доме и его убранстве.
Загорелое лицо Завоевателя Востока побагровело от усилий вспомнить приемы риторики. Великий Человек скрипел зубами.
– По-моему, я уже достаточно высказался по этому вопросу!
– Конечно, ты наговорил достаточно, – мило улыбаясь, поддакнул Цицерон.
Как только поднялся Красс, Помпей сразу потерял интерес к заседанию и стал расспрашивать Цицерона о новостях.
"– Что тебя заставило говорить все это? – спросил Цезарь Красса, когда они шли по берегу Тибра, чтобы не тащиться через овощной рынок, который убирали после окончания торговли.
– Расхваливать достоинства Цицерона, ты хочешь сказать?
– Я был бы не против, если бы ты не спровоцировал его на такую длинную ответную речь насчет согласия сословий. Хотя признаю, слушать Цицерона приятно. Особенно после Помпея.
– Вот почему я сделал это. Мне отвратительно видеть, как все преклоняются перед Магном, как ему отвешивают почтительные поклоны.