Цезарь повернулся к Бибулу и простер к нему руки, взывая:
– Марк Бибул, почему ты отвергаешь очень хороший и очень нужный закон? Неужели ты не найдешь в себе сил помочь народу, вместо того чтобы мешать ему? Неужели, глядя на эти лица, ты не видишь, что народ не отвергнет моего законопроекта? Этот закон нужен всему Риму! А ты собираешься наказать Рим только потому, что тебе не нравлюсь я? Ты караешь весь Рим из-за одного-единственного человека по имени Гай Юлий Цезарь? Разве это достойно консула? Разве это достойно Кальпурния Бибула?
– Да, это достойно Кальпурния Бибула! – выкрикнул с ростры младший консул.
Он приподнялся на цыпочки, вытянув вдоль тела руки, сжатые в кулаки. Массивные складки тоги, которые он держал на согнутой левой руке, стали распускаться.
– Я делаю это, так как знаю, что прав, прибегая к религиозному запрету! Ибо говорю тебе сейчас, Гай Юлий Цезарь: мне безразлично, что каждая душа во всей Италии, пребывающая во мраке невежества, хочет этого закона! Пока я консул, они его не получат!
Ненависть была настолько ощутимой, что присутствующие – из тех, кто не принадлежал к политической партии того или другого консула, – вздрогнули и украдкой просунули большой палец руки между средним и безымянным, а указательный и мизинец вытянули, как два рога, – знак, ограждающий от сглаза.
– Тритесь об него, как собаки! – кричал Бибул толпе. – Целуйте его, предлагайте ему себя! Если уж вы так хотите этого закона, тогда давайте приступайте! Но пока я консул, вы никогда не получите его! Никогда, никогда, никогда!
Что тут началось! Шиканье, насмешки, крики, проклятия, свист. И это было так громогласно и ужасно, что Бибул перекинул тогу через левую руку, повернулся и спустился с ростры.
И как по волшебству, ругань превратилась в приветственные крики, которые были слышны даже на овощном рынке. Это Цезарь вывел на передний край ростры Помпея.
Великий Человек был в гневе. Гнев помог ему подобрать нужные слова и дал силу произнести их. То, что он сказал, не понравилось ни Бибулу, ни Катону, стоявшему рядом с ним.