Хотя не похоже, что ты научился-таки задницу вытирать, – равнодушно бросила Анфиса Ивановна, и Данилка не уловил ни искорки игры в ее интонации. – Прасковья! – повернула голову Анфиса. – Метлу возьми, двор подмети, грязи от всяких прохожих нанесло. – И ушла, не прощаясь, в дом.
Данилка невольно посмотрел себе под ноги. Он стоял на абсолютно чистом деревянном настиле. Не было даже белых следов от его сапог, крупяной снег осыпался с них еще за калиткой. Данилка пожал плечами – не разозлился, улыбнулся с затаенной кровожадностью.
В пяти метрах от него, не поднимая головы, Прасковья шаркала метлой по настилу.
– Какие люди! – осклабился Данилка. – Ненаглядная Прасковья Порфирьевна собственной персоной! Как живете-можете?
Она не ответила, все мела и мела в его сторону.
– Язык проглотила? Али его тебе здесь отрезали?
– Шел бы ты, – проговорила Прасковья, по-прежнему не глядя на него, – пока Степы нет.
– Скоро твой Степа и все ваше кулацкое семейство будут у меня в ногах валяться и сапоги мне лизать! А тебя, – потыкал в нее ногайкой Сорока, – может статься, и помилую. Если хорошо ублажать станешь. Я тебя научу приемчикам в постели, дура деревенская!
Посвистывая, вразвалочку, он двинулся к калитке."
"Данилкиной мести не суждено было скоро свершиться, потому что над ним самим сгустились тучи.
Это были до того страшные и гиблые места, что не только репрессированные мерли там как мухи, но и представители власти недолго выдерживали.