Точно сиамские близнецы.
– Синайские страдальцы, – улыбнулась Марфа.
Слово «сиамские» ей было незнакомо, а Синай часто встречался в церковных книгах, которые мать заставляла ее читать в детстве.
– Нюраня? – спросил Еремей Николаевич.
– Отправлена в Расею с надежным человеком. Снарядила я ее, не беспокойтесь.
– А в Погорелове? Анфиса?
У Марфы не хватило духа добавить к его страданиям роковые печали. И лицо ее, стиснутое зубной судорогой, желанием не показать, что мерзнет, не выдало лжи:
– Неведомо. Дык вы Анфису Ивановну знаете…
– Она не пропадет! Уж она-то! Она у нас глыба, остов, матрица.
– Вас, могёт, и попутал. А я того греха и тысшу раз… ради чуда, ради Митяя.
– Хороший, славный мальчонка.
Марфу кольнуло, что он сказал о сыне как бы вскользь. Конечно, у него двое старших сыновей, и дочь, и внук.
– Анфиса не пропадет, она наладит, – продолжал стариковски твердить Еремей Николаевич.
– В комнамдировку услали, – опять соврала Марфа. – Не ведает про вас.
– Степа, слава Господу, у власти в авторитете. Может, напрасно Нюраню в Расею услали? Как девке одной на железной дороге да в чужих краях?
Марфа, услышав в словах свекра упрек, еще больше разозлилась на Степана: где пропадает, когда такие безобразия творятся?
– Вот возвернется наш «авторитетный», пусть по-своему командует, – отрезала она.
– Какая ты стала…
– Какая?
Еремей Николаевич хотел сказать «грубая», но посчитал это слово слишком жестоким.
– Резкая, – ответил он. – Да и то, как говорится, живи не под гору, а в гору.
Они тихо беседовали еще несколько минут. Марфа пообещала завтра пригнать лошадь с гружеными санями.
Отрывая застуженные ноги от теплоты женского тела, прощаясь с Марфой, Еремей Николаевич поймал себя на мысли, что расстается с прежней жизнью – сытой, вольготной, благополучной.
– Не дернуть ли мне отсюдова назад в Погорелово? – спросил он. – Под крылышко к любезной Анфисе Ивановне?
– Не-не! – замахала руками Марфа. – Туды вам никак нельзя! Другоряд заарестуют, в каземат упекут. Из ссылки Степану вас вернуть знамо легче, чем из тюрьмы вызволить.