Впрочем, вино – ничего другого я не пила – служило для меня не только расширителем сознания, но и неким волшебным ключиком-коммуникатором. Я была из тех мрачных интровертов-социофобов, которые на первой стадии опьянения внезапно становятся милыми, обаятельными и привлекательными существами. Здесь это было неактуально, но имелось у вина еще одно магическое свойство: оно снимало панический «страх сцены».
У меня был абсолютный слух и объективно роскошное контральто. К тому же я знала миллион романсов и народных «страдательных песен», люто востребованных на любых бабских посиделках.
В этом не было ничего странного. При всей моей замкнутости никто не назвал бы меня робкой и стеснительной. Скорее уж жесткой и холодной.
Пожалуй, только Славка знал меня хорошо, да и то мне бы в голову не пришло плакаться ему в жилет. Я могла с ним ругаться, орать на него, пожаловаться на что-то в общих чертах, попросить практической помощи. Но грузить своими проблемами, зная, что человек воспримет это близко к сердцу и будет за меня переживать? Нет, спасибо, не надо.
Так вот, пение – это тоже было слишком интимно. То, что шло глубоко изнутри. Но алкоголь стирал границы, выпуская за их пределы совсем другую Надю. Которую в трезвом состоянии я не показывала никому. Именно она сидела заполночь на ступеньках крыльца с бокалом, смотрела на звезды – и пела.
И прямо сейчас – тоже. Это был второй бокал, точнее, граненый стакан. Первый – за ужином. Поэтому даже сомнения не возникло, петь или нет.
Если тебе не понравится, возьми пистолетик и застрелись, мстительно подумала я, глядя в сторону Белого дома, где ярко светились два окна.
К концу третьего романса на фоне смутно белеющего крыльца появилось темное пятно.
Да плевать!
Я закрыла глаза и начала следующий. А когда открыла, пятно исчезло. Мстительно спев еще пяток любимых, я прикончила вино и ушла спать. Моментально отрубилась и проснулась почти к обеду.
День был серенький, душный.