Потом мы лежали на узком диване, я сверху, распластавшись по телу своего мужчины, как лягушка, обхватывая его всеми лапками, смотрела на его умиротворенное, счастливое, такое красивое лицо, чувствовала тянущую боль в промежности, которая опять, по-мазохистки заводила и казалась нужной и желанной, и думала о том, какого черта я вообще столько времени его гоняла? Если бы знала, что это настолько сладко, настолько невероятно, то сдалась бы ему сразу же, еще в тот день, когда он поцеловал меня в первый раз, возле спортзала, облизывая мокрую от пота и воды кожу.
18
— Слушай, малыш, тебе больно, наверно, — тихо сказал Аслан, когда утром мы вместе зашли в ванну. — Я, пиздец, какой неаккуратный был. Животное, бля.
Он оглядывал мои плечи со следами своих зубов и поцелуев, проводил пальцами по щекам, натертым щетиной, и исцелованным губам, а я стояла и млела. И чувствовала, как опять все внутри болит. Такой острой болью, которую унять только он может. Я прижалась к нему, потерлась щекой о грудь, заросшую черным волосом, провела пальчиками по твердому животу, спускаясь ниже и сама шалея от своей наглости.
Под тонким трикотажем трусов член опять был твердым. Сам просился в руку. Хотел. А вот парень мой попытался включить голову.
— Маленькая, тебе пока нельзя.
— Почему? — я реально не понимала, почему. Нет, конечно, я читала, конечно, я смотрела, но не могла ничего сделать с собой. Хотелось. Ужасно. Чтоб как ночью.
— Тебе больно будет… Там все зажить должно.
— Плевать… — я, на чисто интуитивном уровне поняла, что смогу настоять на совем, потому что Аслан тоже хочет, и только то, что мне может быть больно, его останавливает.
В этот раз резинка боксеров пропустила мою руку легче. Приобретаю навык? Я сжала пальчики вокруг напряженного, с радостью прыгнувшего мне в ладонь члена, провела несколько раз вниз-вверх, вспоминая ритм прошлой ночи. Аслан, который сделал движение, чтоб остановить меня, замер, застонал, сделал шаг, прислоняя меня к стене и упираясь в нее лбом.