Нужно было предупредить Всеволода и Костю. Но это от Корелина сейчас не зависело. Если лейтенанты выйдут на связь, то шанс – исчезающе маленький шанс на спасение – у них есть.
Если они выйдут на связь.
В дверь кабинета постучали.
– Да?
На пороге возник Петрович, выполняющий теперь помимо обязанностей водителя еще и функции адъютанта.
– Это, – сказал Петрович. – Там к вам, Евгений Афанасьевич, гость.
– Кто? – не оборачиваясь, спросил Корелин.
– Да я это, я, – бесцеремонно отодвинув в сторону Петровича, в кабинет вошел Орлов.
6 августа 1942 года, в полосе Юго-Восточного фронта
Кто-то когда-то сказал Севке, что тяжелобольные умирают ночью. Если дотянул до рассвета, то есть шанс, что переживет и весь день. Наверное, ерунда. У Севки по этой части был не очень богатый опыт, даже наоборот: двое из его знакомых умерли посреди дня, но звучало все равно обнадеживающе – дожил до рассвета, доживешь и до заката.
До рассвета Севка дожил.
Солнце из-за горизонта почти полностью вылезло, в глаза светит, без злобы, но эдак серьезно. С предупреждением. Мол, это утро еще, а что будет к полудню…
Что будет к полудню…
Хотелось бы посмотреть, подумал Севка. Вот очень хотелось бы посмотреть. И полдень, и закат… И так миллион раз. Хотя миллион, это, наверное, слишком много.
Севка даже попытался подсчитать, сколько это в годах миллион дней получается. Три года – округлим – тысяча дней, в миллионе – тысяча тысяч… Получается… Получается три тысячи лет, кажется…
Много получается.
Вот никак ты не научишься соответствовать моменту, Всеволод Александрович Залесский! То ляпнешь что-то в разговоре с начальством, то начнешь улыбаться в самый неподходящий момент. А момент, между прочим, совершенно неподходящий.
Севка искоса посмотрел на Костю. Вот, совсем другое дело – стоит товарищ лейтенант, как положено командиру Рабоче-Крестьянской Красной Армии, смотрит серьезно, сосредоточенно.
Но и с этим можно было бы смириться.
В конце концов, вышел товарищ командир сделать зарядку и умыться. Холодной водой на рассвете.