Только что все вокруг ревело, море пыталось ворваться на остров и затопить его, деревья ломались с хрустом, а волны, разогнавшись в бухте, поднимались на пятиметровую высоту и доставали до подножия горы, на которой прятались люди. Ничего дальше десяти метров не было видно, а через минуту…
Море еще билось в эпилептическом припадке, пальмовая рощица, в которой был лагерь, превратилась в несколько десятков пеньков.
– Погуляли, – выдохнул Малышев и сел прямо в грязь.
«ППШ» уперся стволом в землю, ремень сдавил грудь, но Малышев не обратил на это внимания.
Он был жив – и это главное. А еще несколько минут назад он был уверен, что до конца бури не доживет. Или что буря никогда не закончится.
– Пятнадцать минут, – сказал Таубе и плюхнулся в грязь рядом.
– Что – пятнадцать минут?
– Буря была всего пятнадцать минут, – немец постучал пальцем по своим наручным часам. – Четырнадцать с половиной минут.
Малышев стащил с себя автомат, положил его рядом, а сам лег на спину.
– А я думал, сутки, – сказал старший сержант.
– Пятнадцать минут, – повторил Таубе. – Я как-то попал в Сахаре в песчаную бурю… Но сейчас – тоже было страшно…
Таубе вытер лицо руками, стряхнул капли.
– Слышь, Рихард, а ты и вправду был коммунистом?
– Ага. Молодой был, глупый… А они на митингах очень красиво говорили… Правильно говорили, и мужики были стоящие.
– Сколько тебе было в тридцать втором?
– Семнадцать.
– Пацан совсем… – Малышев закрыл глаза.
– А мне пистолет не дали. Я просил-просил – не дали. Сказали, что идея – лучшее оружие. И нам так замечательно наваляли парни из СА в тот вечер… Мне приложили по голове, я отрубился, когда пришел в себя – меня перевязывал мой ровесник в коричневой рубахе и со свастикой на повязке. Разговорились, оказалось, что наши меня то ли бросили, то ли просто не заметили… Я обиделся, и за пистолет, между прочим, тоже… Тогда многие из компартии уходили к наци.
– Литва? У Германии? – удивился Малышев.