– В двадцать четвертом заняли, постреляв немного с французами, в тридцать втором разогнали и пересажали остатки нашего самоуправления… Наци не нужно было ничего придумывать, они говорили правду, каждый это знал. Они не призывали любить польского рабочего только потому, что он пролетарий. А я в Силезии видел, как поляки пытались провернуть то же, что они устроили в Данциге… Был вольный город и нет его…
Малышев почувствовал, что проваливается в сон, вздрогнул и сел.
– Поляки в двадцатом Киев заняли, – сказал Малышев.
– Живы? – спросил Орлов. Он подходил к ним, с трудом переставляя ноги.
Ноги в сапогах вязли и скользили. Щеголеватая командирская форма промокла насквозь и была заляпана грязью. Фуражки не было.
Малышев попытался встать, но Орлов махнул рукой и сел рядом.
– Я же говорил – позавидуют мертвым, – сказал Орлов.
– Никому я не завидовал, – Таубе встал и осторожно двинулся вниз, балансируя на склоне.
Рихард спустился с горы, прошел к бухте, достал из-за пояса пистолет, положил его на камень, потом стащил сапоги и, не раздеваясь, бросился в воду.
– Товарищ… – Малышев прикинул, называть командира привычным «старшим лейтенантом» или по петлицам – подполковником, ничего не придумал и решил, что можно и по фамилии. – Товарищ Орлов, а Таубе и вправду был коммунистом?
– То есть то, что он был членом НСДАП, тебя не волнует, а что большевиком…
– Так фашисты ведь коммунистов своих – под корень.
"– Если Таубе говорит – значит, правда. Если, конечно, не о бабах. Он много чего повидал, между прочим. И пережил… Тебе это и вправду интересно?
– Не знаю… Он сказал, я спросил…
– То есть про испанцев тебе не интересно, а про немца?..
– Что испанцы? Вы же сказали – убить. Убьем. Я не знаю как, тут Никита правду говорит, но раз нужно – убьем. А Таубе…
– Дался тебе Таубе. Он был коммунистом, потом вступил в СА, потом, когда СА резали, чудом выжил, попал на пару месяцев в лагерь.