- Он принес от тебя деньги…
- Потому что я чуть его не придушила, да! Что Цап сделал с Харлло? Что он сделал?
Мирла рыдала, прижимая к груди скрюченные подагрой руки. - Он ничего не сделал, Стонни…
- Моментик, - встрял Муриллио и встал между женщинами, ведь Стонни подпрыгнула и подняла руку в перчатке. - Ребенок пропал? Я пошлю весть - я знаю разных людей. Прошу, поступим логически. На пристанях, говорите? Узнаем, какие суда отошли два дня назад - торговый сезон едва начался, их немного. Мальчика зовут Харлло, пяти лет от роду…
- Боги подлые! Ты послала его на улицу, хотя ему только пять!
- Дайте описание.
Мирла кивала, слезы катились по иссохшим щекам, а все тело дрожало. Она все кивала и кивала…
Стонни отвернулась и убежала, оглашая коридор стуком сапог.
Муриллио удивленно посмотрел ей вслед: - Куда… зачем…
- Это ее сын, видите ли, - прохлюпала Мирла. - Единственный сынок, но она его не хотела, так что он был с нами, а у Цапа ум дурной, но не настолько, нет, так плохо он не мог, он не мог навредить Харлло, не мог!
- Мы его найдем.
***
Цап смутно, но точно понимал, что окружающие желают видеть его хорошим и потому верят ему, обманывая самих себя; что, даже если истина выползет на яркий свет, ему следует всего лишь изобразить сокрушенное раскаяние - и великая защитница примет его в объятия.
Смеем ли мы надеяться, что хотя бы изредка, может быть, в исходе ночи, когда ужасы подкрадываются ближе, он подумает о том, как свершенные им дела могут исказить материнскую веру - не только в него, но и в себя саму? Сын ведь является продолжением матери - или хотя бы так верят матери где-то в неизреченных глубинах душ. Их вера - цепь незримая, но прочная как железо; напади на ребенка - и поразишь его мать, ибо она подумает об уроках, которые не преподала сыну или преподала неправильно, о вещах, которые предпочла не заметить, перетолковать, представить вовсе не такими, какими они были на самом деле.
Восплачьте о матери. Цап о ней даже не вспомнит - всю свою жизнь он будет плакать только о себе любимом, но уж зато без перерыва. Наползающий ужас пробудил искры мысли, почти что симпатии - но они никогда не смогут привести его к осознанию, к состраданию матери, любящей дитя без всяких условий.