И не знаю
Не треснет ли доспех, когда клюв нелюдской
Раскроется приветом от покойника и голова
Склонится, проводя наказы духа
Вообрази зев пустоты и безрассудство смысла
Закрыта клетка саваном ночным
Чтоб заглушить слова апостолов незваных
Божков из протяженной бездны, неминучих туч
Между живым и мертвым, “здесь” и “навсегда”
Путь по мосту от боли не избавит
Да, я не знаю ничего прекрасней
Послушай птицу - говорит и говорит
И говорит в ней тот, кто растворился
Отец, ушедший, чтоб незримое узреть
И говорит, и говорит, и плачет
Голосом отца.
Птица в клетке,
Рыбак Кел Тат
Это вряд ли можно назвать дыханием. Скорее его разбудил запах смерти, сухой, всего лишь отзвук смрадного гниения, свойственного костяку зверя в высокой траве, высохшему, однако еще окруженному облаком удушливой вони. Открыв глаза, Каллор обнаружил, что смотрит на огромную гнилую голову дракона, что длинные клыки и сморщенные десны почти касаются его лица.
Утренний свет притух; казалось, отброшенная драконом тень извивается, словно раздуваемая столетиями утраченного дыхания.
Дракон отвел голову, треща чешуей, изогнул змеиную шею и сел, дважды взмахнув крыльями.
Каллор видел грязь, скопившуюся в складках суставов чудовища. Передняя лапа покрыта сетью тонких корней - бесцветной насмешкой на спавшиеся кровеносные сосуды.
- Ты проделал, подозреваю, - начал он, - непростой путь. Но я не для тебя. Я ничего не могу тебе дать, даже если бы и хотел - а я не хочу. И не воображай, что я стану заключать с тобой сделки, какими бы не были твои алчные планы.
Он оглянулся на разбитую вчера стоянку и увидел, что костерок еще курится дымом над пригоршней углей. - Я голоден и хочу пить. А ты можешь идти куда захочешь.
Вибрирующий голос дракона раздался внутри черепа Каллора. - Ты не можешь знать моей боли.
Воин хмыкнул: - Ты не можешь испытывать боли. Ты мертв и, похоже, тебя успели похоронить. Давным-давно.
- Душа корчится. В ней отчаяние. Я сломлен.