– Вы мне отчего-то кажетесь вполне приличными и симпатичными молодыми людьми… Даже банкир порой позволяет поддаться обычным человеческим чувствам… Как бы поделикатнее выразиться… Вы всецело отдаете себе отчет, чем намерены владеть? Разумеется, если не выполняете чье-то поручение, не зная сути…
Барон моментально насторожился и взглянул на него неприязненно. Потом спросил, глядя исподлобья:
– А что, банкир может задавать такие вопросы? Совать нос в чужие дела?
– Вы не поняли, – с легким укором сказал Ченчи.
Пушкин, жестом остановив барона, с задиристым видом собравшегося, без сомнений, изречь что-то еще более ехидное и обидное, внимательно присмотрелся к синьору Ченчи и спросил напрямую:
– У вас что, были какие-то хлопоты с этим вкладом?
И увидел по лицу собеседника, что не ошибся.
– Я, право, вас не понимаю, – сказал Ченчи решительно. – Но могу вам признаться, синьоры, что рад был закрытию данного вклада… Я банкир, а не адвокат, не собираюсь давать вам советов – с какой стати? – но я, повторяю, не на шутку рад, что вы сняли с меня заботу о судьбе этих бумаг… всего вам наилучшего, синьоры!
Он опустился на стул и с непреклонным видом уткнулся в бумаги.
Они вышли под яркий солнечный свет, и барон, подумав, сказал без особой убежденности:
– Вообще-то, если прикинуть… Откуда мы знаем, что там – настоящие бумаги или всякая ерунда? Мало ли что они могли туда напихать, прохвосты финансовые…
– Вряд ли, – подумав, ответил Пушкин. – По-моему, у него на лице светилась самая неподдельная радость оттого, что наконец избавился.