– Лучше пусть он у меня полежит, – сказал он, вынимая гаджет из ее занемевших пальцев.
– Ты совсем, что ли? Это мой телефон! Моя жизнь. Немедленно прекрати. Ты до чертиков меня пугаешь! – Дуня развернулась к двери и что есть силы задергала ручку. А когда та не поддалась, стала бить по обшивке и стеклу ладонями.
– Перестань, Дунь, пожалуйста. Ты поранишься.
– Как будто тебе не все равно! Чертов маньяк… – Дуня, которая в своей жизни не обидела ни одного живого существа, набросилась на Краснова с кулаками.
– Прекрати! Здесь опасный участок…
– Так остановись!
К удивлению Дуни, Семен вывернул руль, послушно съезжая с дороги. На его лице красовался отпечаток ее ладони. На поросшей темной щетиной щеке с остервенением бился пульс.
– Немедленно разблокируй дверь, – дрожащим голосом попросила она.
– Ты боишься меня. Знаешь, но боишься. Или как раз поэтому?
Если в голосе Дуни и впрямь звенел страх, то в его – болезненное недоверие. И даже разочарование. Как будто она, черт его дери, не имела права на свои чувства! Как будто это она его этим предала.
– Не знаю, Семен! Господи, мы ведь пятнадцать лет провели порознь. Живя каждый своей чертовой жизнью!
– А в мечтах ты была моя."
"Дуня медленно подняла взгляд. Чувствуя, как мучительно в груди колотится ее сердце, а в ушах громким эхом разносятся его слова. И как только в этом шуме она услышала щелчок разблокируемой двери? Как во сне, не глядя, снова потянулась к ручке.
«А в мечтах ты была моя»…
– Я знаю о тебе больше, чем ты думаешь, – заметил Семен, устремляясь за Дуней следом.
– О, подозреваю, тебе нетрудно собрать на меня целое досье.
– Да, нетрудно. Но я не узнал из него ничего нового.
И снова Дуня недоверчиво обернулась. Он что, серьезно за ней шпионил? Она не знала, плакать ей или смеяться. Она вообще не понимала, что испытывает по этому поводу.
– Ты любишь свеклу и не очень любишь морковку, ты не пересматриваешь Хатико, потому что когда сделала это впервые, прорыдала все выходные. Ты любишь театр и, несмотря на то, что являешься большой гурманкой, не умеешь готовить.