Правда, не по улице, а внутри дома, и вместо цветочков – кастрюля супа. Зато пах он получше некоторых роз. Вкуснее – уж точно. А еще меня мучил вопрос: Дир сопровождает меня до порога из галантности, или чтоб я по дороге опять куда не свернула и очередную кашу не заварила? Хотелось верить в первое, но что-то внутри зудело о втором.
У своей двери я остановилась и сонно пошатнулась. Дир тут же подхватил, не давая упасть. Правда, одной рукой. Во второй была кастрюля. А хотелось бы, чтобы инистый обнимал меня обеими руками.
– Спокойной ночи, адептка Бросвир, – выдохнул инистый, стараясь держать одновременно и дистанцию, и меня. К счастью, это были почти взаимоисключающие понятия, и выбрал Дир мою устойчивость. Так что расстояние между нами было вопиюще близким по нормам этикета и возмутительно большим для моих желаний.
Горло враз пересохло, и я сглотнула, не в силах ответить банальное: «И тебе тоже…». Инистый не торопился продолжить.
Повисла тишина. Такая, в которой легко утонуть, если не схватиться за спасительные слова. Мы оба отказались. И застыли в этом крошечном мгновении вечности. Рядом.
Мужские пальцы – сильные, рано привыкшие сжимать рукоять и перо – обжигали меня сквозь платье. Мне даже показалось на секунду, что я прикоснулась к вулкану, который пока внешне невозмутим, но внутри него кипит раскаленная лава. Такая, которая плавит даже закаленную сталь.
Мой взгляд остановился на мужских губах. Показалось, что они склонились ко мне чуть ближе и…
Я замерла.
Тело Дира напряглось. Я ощутила, как его мышцы буквально закаменели и… мой взгляд скользнул чуть выше, и в темноте коридора на краткую долю мига мне почудилось, что я увидела на мужских скулах затейливую вязь чешуек. А в следующую секунду инистый резко выдохнул, опустив голову так, что я не смогла увидеть его глаза.
"Только мужская грудь резко поднялась, чтобы так же стремительно опуститься и снова… Каждый вдох был слышен в звенящей тишине – сдавленный, прерывистый. Жилка на виске Дира отчаянно пульсировала в такт ударам моего сердца.
Когда он поднял голову, никаких чешуек не было, а вот глаза… Мрак в них бушевал, кипел, и сквозь эту тьму прорывались вертикальными молниями серебристые всполохи – дикие, голодные. В них было столько жажды, что у меня перехватило дыхание.