Звенья цепи соединились, к четырем часам появился результат. Клара была права. Если копать неглубоко, то все выглядело убедительно.
В начале пятого он вошел в кабинет Охмана и проговорил:
– Плохие новости, штурмбаннфюрер. Сбываются наши самые мрачные прогнозы. В Дрезден поступило донесение от агента из Варшавы. Вахновский работает на советскую разведку, имеет задание парализовать деятельность Айзевице и без боя пропустить русских. Можете сами связаться с Дрезденом, они подтвердят. Необходимо принимать срочные меры, пока ситуация не зашла слишком далеко.
Охман помрачнел, поедал глазами подчиненного. Алексей подробно описывал ситуацию. Дескать, можно не сомневаться в том, что неблагонадежны не только Вахновский и его ближайший круг, но и весь личный состав полка. Они уже знают, что будут делать, когда подойдут русские. Стоит ли ждать, пока нам воткнут нож в спину? Будущее Германии на кону!
Уваров шел ва-банк. Его положение было шаткое, доказательства – слабые, но он должен был продержаться всего пару дней.
– Я все передам фон Райхенбаху, а он пусть свяжется с военными, – немного побледнев, сказал Охман. – Я вас услышал, Коффман, благодарю. Вы славно поработали, можете ехать домой.
Но об отдыхе не могло быть и речи. Волнение зашкаливало. Алексей перебирал бумаги на своем столе, несколько раз спускался в радиоцентр, просматривал свежие сводки.
Все произошло к семи часам вечера. Рота СС свалилась на Айзевице, как снег на голову. Были заблокированы казармы, оружейные шкафы, пункт полковой связи. Вахновского и его ближайшее окружение арестовали без объяснения причин, привезли в Майнсдорф и рассадили по клеткам. Личный состав полка спешно вывели за пределы объекта, разместили на окраине поселка Вугарт. Часть подлежала расформированию.
Освободившееся место на позициях должен был занять фольксштурм, то есть гражданское население, насильно поставленное под ружье и не имеющее никакого боевого опыта.
В девять часов вечера майор контрразведки СМЕРШ, уставший до безобразия, покинул управление. В городе было тихо, напряжение висело в воздухе. С каждым днем оно ощущалось явственнее, давило на уши.