Брюки мы завертывали до колен, чтобы их не видно было из-под пальто (до сих пор не понимаю, почему Бог не может простить дамам ношение штанов, насколько я знаю, во времена Иисуса в штаны не одевались ни мужчины, ни женщины), на голову накидывали шарфик, придирчиво оглядывали друг друга — и заходили в храм. Ставили свечки и долго слушали песнопения, там был прекрасный хор.
Я нередко отвлекалась от службы и любовалась Мариной. Я уже говорила, что мне нравятся красивые лица; я любила наблюдать за ней — ее лицо, повернутое ко мне в профиль, было классически прекрасно, весь ее облик с обращенным вверх взглядом, черной ажурной косынкой, наброшенной на светлые волосы, заставлял вспоминать Марию Магдалину с картины Жоржа Латура.
Как-то раз я искоса следила за Мариной; на ее лице читалась работа мысли, губы слегка шевелились. Интересно, размышляла я про себя, в каких горних высях бродят ее мысли, о чем она так сосредоточенно молится? И тут она повернулась ко мне и громким шепотом произнесла:
— Агнесса, я все это время пытаюсь вспомнить, — куда я дела дохлую крысу, которую мы должны были выбросить по дороге.
Под косые взгляды и угрожающее бормотание молящихся мы выбрались на улицу, не дожидаясь, пока нас изгонят из храма, и долго хохотали на морозе.
Крысу мы действительно нашли на следующий день на лестнице, на той самой мраморной лестнице: лаборантки обязаны были после острых опытов выбрасывать трупы экспериментальных животных — относить их в специальный морозильник, но проще было дойти до первой попавшейся урны на улице.
Да, Марина была по-настоящему верующей, она однажды чуть не вышла замуж за выпускника семинарии, но побоялась испортить жизнь своему избраннику — ведь православные священники женятся только один раз. Наши с ней пути постепенно разошлись, а жаль."
"Я улыбнулась и отогнала от себя эти воспоминания. Я пришла сюда, чтобы как следует подумать.