— Весь мой дар!
От злости у него некрасиво и даже отвратительно тряслось лицо, слюни брызгали с искривленных губ, и теперь его красота выглядела чем-то отталкивающим, неуместным, ненастоящим, украденным, словно Корнелиус — злой, жалкий, трусливый, — не заслуживал ее.
Змей бился и извивался, как раненная змея в пыли, когда двойники толпой нападали на него и кололи своими шпагами, стараясь пробить толстую чешуйчатую шкуру. Это мало кому из них удавалось, шпаги соскальзывали с твердой чешуи, оставляя на шкуре змея лишь бледные царапины, но когда удачный укол все же находил брешь между плотно лежащих пластин и лилась кровь, звенящая даром — украденным у Корнелиуса даром, — змей яростно шипел и бил хвостом налево и направо, захватывал кольцами своего длинного тела нападавших на него двойников и давил, заставляя их лопаться и испускать дымные магические души, превращаться в бумажный серый тлеющий пепел.
— Я ссссильнее тебя, — шипел он, израненный, расправляясь с остатками ненастоящего воинства Корнелиуса.
"— Ты забываешься, юный сын огненного мага, — высокомерно произнес Корнелиус, с трудом справившись с уродующей его яростью и придавая себе прежний вид — уверенный и спокойный, — хотя теперь он тоже казался не более чем бумажной тонкой маской. — Я — великий некромаг, вызванный из небытия. Неужто ты думал, что я ничего не умею и могу одолеть тебя лишь количество нападающих?
Он властно щелкнул пальцами, и один из уцелевших его двойников внезапно посерел, словно отлитый из свинца.
Корнелиус расхохотался — снова визгливо, истерично, — глядя, как змей тщетно старается, вымещая свою ярость на металлическом болване, и снова защелкал пальцами. Один за другим уцелевшие его воины становились каменными, металлическими, белым мрамором и черным гранитом, закаленной сталью и мягкой медью с розовым отливом.