Кто-то же выйдет отсюда когда-нибудь? Я же сказал: не навечно здесь немцы! Может, выпустят кого или сунут в нашу камеру по ошибке…
— Какая ошибка?! — чуть не заорал Слобода, в Дмитрию Степановичу вновь пришлось зажать ему рот.
Успокоившись, пограничник шепнул:
— У них в этом отношении ошибок не случается. Если и сунут кого зря, то так же и кончат, как нас, чтобы ничего не вынес отсюда в другие камеры или на волю. Тут даже перестукиваться не с кем! Так все сделано, что кругом тебя пустота, а в ней только немцы! Мы же смертники, уже покойники, а рассуждаем, как живые!
— Неужели я ошибся в тебе? — грустно сказал Сушков и отвернулся.
Слобода тоже отвернулся и засопел, глядя на лохмы давно не стриженных волос Ефима. Он был недоволен собой, состоявшимся разговором и Сушковым. Впрочем, и тот, скорее всего, недоволен.
Поговорили, называется, поделились…
* * *Предъявив часовому пропуск, Клюге спустился по щербатым ступеням, ведущим в подвальное помещение тюрьмы. Там пахло сыростью и мышами, запах раздражал, и хотелось скорее миновать лестницу, пройти знакомым коридором с серыми, плохо оштукатуренными стенами, спуститься по еще одной лестице и открыть двери специального кабинета, где ждал Канихен.
Внизу, у поворота коридора, еще один вооруженный эсэсовец вновь проверил у него пропуск и молча посторонился, пропуская шарфюрера. Вот и дверь. Нажав кнопку звонка, Клюге подождал, пока откроют, и вошел.
Около стены стоял длинный стол с аппаратурой, вертелись катушки, перематывая магнитную ленту, дежурный оператор, прижав наушники ладонями, прослушивал запись.
— Все? — снимая фуражку, полуутвердительно спросил Клюге.
— Болтают, — равнодушно отозвался Канихен, затянувшись сигаретой. — Чего им еще делать?
Подвинув свободный стул, Клюге присел рядом с оператором и взял свободную пару наушников.
— Не выйдет отсюда никто, а помирать мне теперь еще страшнее будет, — донесся до него тихий голос.
— Это молодой? — откладывая наушники, спросил Клюге у оператора. Тот кивнул.
Все так же крутились большие бобины с пленкой, шелестел на записи голос узников камеры смертников.
— Чертовски плохо слышно, — приминая в пепельнице окурок, доверительно пожаловался Канихен. — Шепчутся, подлецы, ползают как воши, из угла в угол нар, не сидится им на одном месте, а микрофоны не могут все уловить.