В таком «кожане» да при красноармейском буденовском шлеме Емельян стал походить на уволенного в запас красноармейца, что, видимо, притупляло бдительность милиции. Однако в конце концов он все-таки попался.
Задержанного с поличным Хоботишкина доставили в кабинет начальника милиции, и здесь, за начальственным столом, Емельян не то с испугом, не то с радостью увидел своего дальнего родственника по материнской линии Ерофея Ниловича Колоскова, который до революции часто бывал в их доме. Колосков тоже с первого взгляда узнал Емельяна — уж очень сильно тот походил на отца.
— Какую же работу здесь ищешь? — спросил Колосков.
— Милиционером хочу устроиться, — нагло заявил Хоботишкин.
Ерофей Нилович прочитал его «колхозную» справку и отрицательно повел головой:
— Нет, родственник, с таким документом в милиционеры ты не годишься. Почему в Красной Армии не служил?
— Не взяли по здоровью, — на этот раз Емельян сказал правду.
Колосков подумал:
— Рабочим на наш конный двор пойдешь?.
Хоботишкин растерялся:
— А возьмут туда?
— Я поручусь за тебя, но предварительно уплати штраф за сегодняшнее правонарушение.
— У меня ни копейки нет, — заканючил Емельян.
— Деньги одолжу. С получки рассчитаешься, — сухо сказал Колосков.
Так Емельян Хоботишкин оказался в числе конюхов, ухаживающих за лошадьми районного отделения милиции. Жить он продолжал у Муртазина. Старый Рафаил Валеевич был огорчен выходом из дела компаньона, однако в жительстве не отказал. Милицейский конюх — это, хотя и небольшая шишка, но все-таки своего рода ширмочка для прикрытия дома от подозрения.
"Летом 1932 года Емельяну выделили комнатку в общежитии, где проживали одинокие милиционеры и другие сотрудники отделения. Хоботишкин тут же купил крепкий чемодан, уложил туда вырытую ночью в университетской роще торбу и, замкнув надежным навесным замком, засунул в угол под железную кровать с казенной постелью. Ни с кем из сослуживцев Емельян дружбы не заводил.