Жизнь шла тоскливо. Свободными от работы вечерами, когда одиночество становилось невмоготу, он уходил на улицу Татарскую к старику Муртазину и до полуночи слушал рассказы Рафаила Валеевича о прошлой жизни. На ломаном русском языке «просвещал» скорняк Емельяна и в юридических вопросах. Иной раз к старику забегали компаньоны, с которыми Муртазин завел дела после Хоботишкина. В один из вечеров здесь появился подвыпивший здоровенный мужчина с уголовными замашками. Узнав от старика, что Емельян имеет отношение к милиции, он бесцеремонно потребовал:
— Слышь, лягавый, душа из тебя винтом, добудь мне официальную бумагу о подтверждении личности Семена Павловича Губанова.
— Где я такую бумагу возьму, в конюшне? — попробовал отшутиться Хоботишкин.
— Где хочешь, сморчок, там и бери! — рыкнул мужчина и посмотрел на Муртазина: — Пахан-Раф, выдай лягашу за мой счет бумажный червонец для подмаза…
Старик без слов выложил на стол две пятирублевых купюры.
— Справку колхозника попробую раздобыть.
Мужчина грозно сверкнул нетрезвыми глазами:
— Учти, «проба» должна быть настоящей. За липу, клянусь покойной мамой, секир-башку схлопочешь…
— Печать будет настоящая, — пообещал Емельян и в следующий вечер принес Муртазину справку.
Говорят, мир тесен. В этом Хоботишкин убедился в один из декабрьских дней 1932 года, когда, находясь в коридоре отделения милиции, увидел, как в кабинет к начальнику ввели задержанного «Губанова», а следом туда же вошел угрюмый кузнец Степан Половников.
Какой разговор состоялся в кабинете Колоскова и чего напугался Степан Половников, Емельян не знал, но не надо было иметь семи пядей во лбу, чтобы сообразить: если при Половникове у «Губанова» нашли колхозную справку — беды не миновать. Еще страшнее стало Емельяну от того, что Половниковы, конечно же, узнали председательского жеребца.