При такой скорострельности, которой обладал немецкий пулемет, патроны кончались очень быстро, хотя эффект от такой стрельбы был ужасающим. Максим насчитал пятнадцать убитых и раненых гитлеровцев. И это притом, что большинство из них пытались укрыться за своими машинами.
Сосновский вскочил и бросился в сторону, заметив там какое-то движение. За деревом в обнимку лежали двое норвежцев. В одном из них Михаил узнал Хольмена. С окровавленной рукой и лицом он пытался тащить своего товарища. У второго на куртке в районе груди и живота виднелись рваные дырки от пуль.
Сосновский потряс Хольмена, горячо шепча ему на ухо:
– Брось его, он мертв! Умер он, не надо тащить, вставай, я помогу тебе.
Командир как будто очнулся. Он поднял окровавленное лицо и посмотрел на русского, потом осторожно опустил своего мертвого товарища и оперся на руку Сосновского. Так они добрались до позиции Шелестова. Тот отложил бесполезный пулемет и, держа наготове «шмайсер», посмотрел вниз. Стрельба утихала. Еще несколько очередей, потом взорвалась граната, и все стихло.
– Кажется, все, – хмуро сказал Шелестов. – Уходить надо. Бери его, Миша, я буду прикрывать, если что. Устанешь, поменяемся.
Они шли несколько часов, пробираясь то по глубокому снегу, то по каменистой почве, где снега не было совсем. Дважды пересекли дорогу, старательно осмотревшись, чтобы не нарваться на немцев.
Сосновский с Шелестовым менялись каждый час. Хольмен был плох, часто на него накатывал обморок, приходилось останавливаться и приводить его в чувство.
На море поднялся шторм. Сюда, на плато, доносился шум прибоя и все те же удары колокола. Хольмен указал рукой на деревья, густо стоящие на краю каменной гряды. Его перетащили туда. Шелестов наломал елового лапника. На него положили раненого норвежца. Отдышавшись, Хольмен набрал полную горсть снега и растер себе лицо. Потом посмотрел на наручные часы.
– Все было не зря, – сказал он по-немецки.
Сосновский удивленно глянул на партизана и стал переводить Шелестову. Норвежец говорил неторопливо, слабым голосом, но речь его была осмысленной и уверенной. Чувствовалась в этом человеке внутренняя сила и несгибаемая воля. Но то, что от него узнали русские, озадачило их.
– Та колонна на дороге, – говорил Хольмен. – Она могла идти сюда. Дорога вела к Квиннгераду, и мы не могли допустить этого.