Одно дело, когда я сижу в его офисе днями и ночами, но другое… Я не заходил сюда почти два месяца, а теперь чувствую себя так одиноко в этом большом доме, что впору удавиться.
На удивление, здесь свежо. Фаина убирается, наверное, проветривает. Пока медленно подхожу к креслу, двумя пальцами за собой делаю дорожку по столу, с нажимом, со скрипом. Хоть какой-то звук в звенящей тишине дома.
Опускаюсь в кресло, забрасываю руки за голову и спрашиваю в пустоту:
– И что делать, пап?"
"Меня сегодня что-то действительно тянет на какую-то душевную хрень.
А как все живут? По-разному ведь. Кому-то нормально прожигать жизнь, тупо тратя чужие деньги. Кому-то нужен тихий оплот семейной жизни. Кому-то необходимо уходить в бизнес с головой... Что из этого я буду делать, а главное – желать в то самое потом?
Опускаю руки на стол, сцепляя пальцы в замок.
Но может, она меня узнала? Может, она напомнит?
И что, спрошу ее в лоб?
Да похер, не важно.
Резко встаю и иду к двери. Покидаю кабинет отца, оглядев его еще раз, держась за ручку. Вот что за тоска? Хоть волком вой.
В гостиной возвращаюсь к камину. Делаю огонь посильней и сажусь в кресло. Любуюсь на танец огня, стараясь ни о чем не думать. Сегодня не стоит. А вот завтра надо будет позвонить отцу Ильдара, договориться о встрече, чтобы узнать, про какой новый проект он говорил.
Сижу еще минут десять, а когда уже собираюсь встать и даже приподнимаюсь, раздается звонок в дверь.
И почти не удивляюсь, когда вижу на пороге Марину. В том же наряде, что на поминках и с той же наигранной скорбью на лице.
– Матвеюшка, – поет она, слегка запинаясь. Напилась ""матушка"". – Я к тебе, мой мальчик, так мне одиноко...
Хмурюсь, придерживая дверь. В дом пускать ее не хочу.
– Ой ли, Маришка, тебе, да в таком наряде, да в таком состоянии и одиноко.