— Любаша, мы забили!
В конце матча, когда российская сборная разгромила шведов со счетом 2:0, Родислав выглядел таким счастливым, он так громко и возбужденно обсуждал итоги матча с Бегорским, что Люба на какое-то мгновение забыла о своей болезни и почувствовала себя так, как в молодости, когда была легкость, радость и уверенность в том, что все обязательно будет хорошо, потому что по-другому быть просто не может.
— Какой же молодец Акинфеев, — восхищался Бегорский. — Ибрагимовича упустили в штрафной зоне, он головой пробил прямо в нашего вратаря, но мы удержались.
— А Зырянов что, не молодец? — подхватил Родислав. — А Павлюченко как бил головой? Это же песня!
Через три дня, 21 июня, нашей сборной предстояло встречаться в четвертьфинале с голландцами. С самого утра Родислав был в приподнятом настроении и во время завтрака говорил только о футболе, объясняя Тамаре, как трудно будет нашим игрокам в Базеле, потому что голландских болельщиков на трибунах ожидается раз в десять больше, чем российских.
— Родька, — прямо сказала она, — не морочь мне голову, я в вашем футболе ни черта не смыслю.
Люба в дискуссии участия не принимала — рано утром приехала медсестра ставить капельницу. С капельницей Люба предпочитала лежать в спальне, чтобы не мозолить глаза мужу лишним напоминанием о своей болезни.
Вечером, как обычно, устроились перед телевизором: Родислав на большом диване, Люба — на своем, поменьше, и рядом с ней Тамара в кресле. Люба смотрела не на экран, а на профиль мужа, теперь она могла предаваться этому занятию часами. Она смотрела и вспоминала всю свою жизнь, которая, за исключением первых одиннадцати лет, была связана с ним, с Родиком.