Босиком по стеклу

— Думать — это моя прерогатива, милочка. А твоя — слушать и делать то, что тебе сказано. Всё ясно?

— Д-да…"

"— Вот и славно. Так что давай-ка открой бутылку своего любимого вина и успокой нервишки в уже привычном для тебя пьяном угаре.

Бросив трубку, тотчас отключив телефон, я вышел в коридор, подходя к караулившему меня Питеру:

— С этой минуты все мои звонки переадресованы на тебя.

— Как скажете, сэр.

— И передай Игорю, пусть принесёт мне ещё один кофе.

Это был уже третий стакан за последние полчаса.

Часы показывали всего половину девятого, а мне казалось, будто бы прошла целая вечность! И если бы через пятнадцать минут санитары не привезли в палату спящую Даяну, то я наверняка бы сошел с ума от этого немыслимо-мучительного ожидания!

Приказав оставить нас одних, я впервые за столько времени успокоился. Наверное, со стороны я казался всё такой же бесчувственной грудой мышц, что и всегда, вот только внутри у меня всё пылало. Выжигало с такой неистовой силой, что с каждой следующей минутой становилось всё сложнее и сложнее скрывать свои истинные чувства.

И кто бы мог подумать, что настанет день, когда я буду так сильно переживать о совершенно чужой мне девчонке? Той, которую я забрал только для того, чтобы перевести дыхание после такого затяжного противостояния с Кларком Мейером.

Её лицо и руки пострадали от осколков. Мелкие порезы напоминали мазки бурой краски, но это казалось такой немыслимой ерундой по сравнению с тем кошмаром, который мог случиться, что бемби казалась мне сейчас ещё прекрасней прежнего.

Да, так и есть. Я подпустил ее к себе слишком близко… Намного ближе положенного. Не нужно было давать волю чувствам, не нужно было спать с ней. Не пойди я тогда на поводу у своих желаний, и ни за что бы не стал так уязвим, как сейчас.…

Проклятие! Не дай Боже, кто-нибудь из моих врагов узнает, что Даяна Мейер стала для меня куда ближе простой невестки! Не дай Боже, узнать, что именно нас объединяет и тогда…

Рука сама потянулась к её тонким пальчикам.

Тонким и таким холодным, словно она была при смерти. А ведь так и есть, сегодня я вполне мог потерять её! И вместо того, чтобы седеть у неё больничной койки, стоял у стола морга…

Твою мать! Как же мерзко стало от этих мыслей, так отвратительно горько и гадко!

Она бы лежала там холодная и мёртвая, а я бы стоял и смотрел на её обгоревший труп, вспоминая о том, какой близкой она была при жизни. Как улыбалась. Как смотрела на переливающуюся радугой люстру.