Я не думала, что у меня так много вещей. Я ведь толком ничего и не паковала…
— Молока нет, — говорю, забирая чашку из кофемашины. — Американо. — Протягиваю её брату.
— Тогда добавь сахара.
— Сахара тоже нет.
— М-да… — резюмирует брат.
— Я еще не была в магазине, — оправдываюсь.
На самом деле, в продуктовых магазинах я нечастый гость. Мы оба об этом знаем. Кухня — это территория мамы. Я с детства смутно представляю, откуда берутся продукты и что с ними делать, чтобы получился обед или ужин.
— Надеюсь, ты не умрешь от голода в новой самостоятельной жизни.
— А кто кормит тебя? — складываю на груди руки. — Стася?
— Мы расстались. — Отпивает, глядя на город.
— Когда? — выгибаю брови.
— Недавно.
— Вы… долго были вместе… — откашливаюсь.
— Ну а теперь не вместе, — пожимает он плечом.
Я не рассчитывала сыграть марш Мендельсона на их свадьбе, но все это неожиданно, ведь мы общались… в отличие от других его девушек, с этой я была знакома.
— Не морочься, — Андрей смотрит на меня, будто читая мысли. — Быть матерью Терезой утомительное кредо.
— А ей это нравилось. Быть самим собой не утомительно, — просвещаю его. — Утомительно всю жизнь строить из себя кого-то другого.
Это эхо циничных нравоучительных проповедей Влада заставляет прикусить изнутри щеку.
Андрей хмыкает и бормочет:
— Как скажешь, доктор Фрейд.
Он на секунду уходит в свои раздумья, а я мысленно сгребаю в кулак собственное сердце, чтобы предупредить его скачку, и, откашлявшись, говорю:
— Лев Градский — это ведь отец Влада? Я видела в новостях, ему вручали… государственную награду…
Стараюсь не частить.
Отвернувшись, хватаю со стола еще одну чашку и демонстративно колдую над кофемашиной.
— Ага, — отзывается Андрей.
— А где… его мать?
— Чья?
— Влада. — Вжимаю палец в кнопку, выбирая еще один американо.
— Живет в Америке.
Облизнув губы, интересуюсь:
— Давно?
— Примерно пятнадцать лет.
Информация колючей занозой застревает у меня в голове. Я чувствую, что теряю бдительность, но все равно спрашиваю:
— Они в разводе? Его родители…
— Угу. Примерно пятнадцать лет, — намекает он на то, что я задаю глупые вопросы, но для меня они логичнее некуда.
Пятнадцать лет…
Если знаешь печальную историю его семьи, эта цифра приобретает ужасный смысл.