Я не мешал ей втайне гордиться племянником, сам же между тем стремительно одевался, намереваясь через минуту слинять из дому. Но когда я уже собрался было выскользнуть из комнаты, тетка поймала меня цепкими пальцами за ухо и притянула вниз, мгновенно опустив до своего уровня.
— Значит, скрывал все это время правду от родной тетки? — тоном, не предвещающим ничего хорошего, начала она. — Молчал, словно рыба… недоговаривал… ладно, хоть в открытую не врал…
— Тетя Зина! — я скривился от боли, но вырываться даже не пытался, знал, что бесполезно.
— Каков мерзавец! — восхитилась тетка. — Он еще меня же саму виноватой выставляет! А если бы с тобой, оболтусом, беда приключилась? Ты обо мне подумал? Что бы я тогда делала?
Зинаида Васильевна отпустила мое злосчастное ухо, села на стул и внезапно разрыдалась. Тихо, почти неслышно, в ладони. Но плечи и тело ее при этом сотрясались так сильно, что было понятно — тетя, молча пережившая за последние два года смерть сестры, войну, непосильный многодневный труд, взявшая меня на воспитание, просто не выдержала в этот момент.
Всю мою напускную бравурность, как рукой сняло. Я опустился рядом с ней на колени и ткнулся головой в теплый бок.
— Все же хорошо закончилось, ну чего вы…
Она взъерошила мне волосы рукой, потом усилием воли прекратила плакать. А через мгновение эта же рука цепко схватила меня за лохмы, дернула с силой, а тетя Зина прошипела мне в лицо:
— Если еще раз ты, дрянной мальчишка, заставишь меня так волноваться!.. Я тебя!.. На куски порву! И никакая грамота не спасет!..
Дослушивать я не стал.
— Хорошего дня вам, тетя! — и тут же выскользнул наружу, довольный тем, как завершилась эта ситуация.
Тетка еще про Леху не знала, иначе обязательно увязала бы все в один клубок. Женское сердце чувствительно к подобного рода вещам.
Пробегая мимо кухни, увидел там Степана Григорьевича, пьющего первый утренний стакан чая.