Должно быть, случилось что-то непредвиденное, внезапное, потому что, когда он уходил от меня, его взгляд был совершенно спокоен. В этом я уверена. Или почти уверена. А вообще-то нет…
Я заказала коньяк, но, когда поднесла к губам, меня стало мутить, и пить его я не стала.
Если я пересеку площадь, на которую выходит окно, у которого сижу, меня не отпустят, пока не проведут расследование, а это может длиться много дней и даже недель. Мне в голову пришел целый калейдоскоп образов: вот меня везут в марсельскую тюрьму, велят снять одежду, надевают серую робу – одежду тех, кто находится в предварительном заключении, мажут чернилами пальцы на правой руке, запирают в темноте.
Нет, не пойду.
Но сильнее всего я пыталась убедить себя в том, что происходящее со мной – неправда. Или что, по крайней мере, обязательно произойдет нечто, и внезапно все развеется, как сон.
Я вспомнила окончание школы в Рубе, вечер после устного экзамена. Результаты вывесили очень поздно. Я несколько раз просмотрела списки, моего имени в них не было. Я долго бродила по улицам с выражением отчаяния на лице, но в душе теплилась безумная надежда: это просто ошибка, справедливость будет восстановлена.
Вдвоем глубокой ночью в пустом дворе лицея мы зажигали спичку за спичкой, чтобы снова прочитать списки в поисках моей фамилии, уверенные, что она должна там быть, и действительно нашли ее. Я даже получила оценку с отличием.
И в тот самый вечер в ресторане возле вокзала Рубе, в конце ужина, когда мы пили эльзасское вино, чтобы «отметить такое событие», я обещала Глав-Матушке, что буду разговаривать с ней, как с живой, даже после ее смерти. Я всегда так и делала, за исключением моей поездки в Цюрих четыре года назад, потому что мне было стыдно, и я бы не простила себе, если бы вспоминала ее, стараясь утешиться.