Но теперь белое мерцание в парке, сплетенные тела Пула и Антеи-Астреи пробудили в ней ту неутоленную, жадную жажду. Если Антея, обычная троечница, может… то Фредерика с ее-то способностями должна… И коли уж удалось совратить этого мямлю Пула…
Та Фредерика не знала, что однажды, стареющая женщина на лондонской улице, она скажет себе: «Я исчерпала желание. Мне нужно жить одной». Не знала, что, пораженная и снедаемая желанием в сорок лет, с отчаяньем весьма удобным поймет: желание обманывает всякий раз, но всякий раз поражает, как в первый.
Первым ей попался Уилки.
– Я, красавица моя, должен бежать, – начал он с деликатностью, которую она осознала лишь позже. – Мне назначено свидание…
– Я вовсе не тебя искала.
– Знаю, но придется довольствоваться мной, ибо он сейчас занят.
Фредерика отхлебнула вина из бокала и сердито буркнула:
– Почему?
– Разве это не очевидно? Прелестная женщина, родство душ, долгая – и безнадежная – любовь…
– Сомневаюсь.
– Ты, конечно, будешь любить сильней? Ах, Фредерика, спроси меня лучше, любит ли он ее. Что же до твоей соперницы, то она любит гораздо сильней, чем ты. Так любит он ее или нет – вот в чем вопрос. Ответ: он ее боится. И ему это нравится. Его идеал – страх до онемения уст и одеревенения членов, прости за каламбур. И тут у тебя явное преимущество, если тебе хватит ума его осознать.
– Но я сама из пригорода.
– Знаю-знаю, дитя салфеточной страны. Я и сам отсюда, сам пивал славный английский чай с твоим папашей. Но ты же уедешь, черт возьми, уедешь, как я уехал, и наша Королева-девственница[307], наш робкий поэт понял бы это, если бы присмотрелся.
– Перестань, Уилки, это неумно. Меня тошнит. Тошно от вина, оттого, что он побежал к ней, от твоих разговорчиков. Любовь, любовь, любовь! И ничего, ровно ничего не происходит!
Уилки ударился в шекспировские рассуждения.