Тогда она стала смотреть на свечу, у которой был собственный ритм, пламя прядало, вздувалось парусом, двоилось на сквознячке. Матрас образовывал в середине возвышение наподобие китового хребта, на котором никак нельзя было улечься. К тому же ее по-прежнему мутило, а ей нисколько не хотелось, чтобы ее вырвало на это древнее ложе. Фредерика вздохнула, села, обхватив грудь тонкими руками, и стала смотреть на свечку.
Послышался негромкий железный звук. На аполлоническом фризе и в алой пустыне потолка затрепетал, разлился и окреп новый красноватый свет.
– Я подумал, что ты проголодаешься. Устроим маленький ночной пир?
Он налил ей шампанского. Фредерика не противилась, хоть и понимала, что пить ей ни в коем случае нельзя.
– Ты не спала?
– Нет.
– Бессонная на одиноком ложе. Возьми-ка винограду. Ничего, что я заглянул? Уверен, ты не против.
– Я, кажется, слишком много выпила, – со смутной надеждой сказала Фредерика.
– Не сомневаюсь. Но возможно, легкий хмель поможет тебе оценить мои световые эффекты. Я могу тут устроить восход, закат, жгучий полдень и не вполне достоверные сумерки – думал тебя этим позабавить.
Кроу соскочил с постели и покрутил ручки за резной панелью. Пустыню залило золотом и янтарем. Меценат снова сел, и Фредерика увидела, что под халатом у него ничего нет. Она съела виноградинку, потом еще две, а косточки выплюнула в широкое донце шандала.
– Ну а теперь позволь мне тебя как следует рассмотреть.
Это была не просьба. Кроу снял с нее блузку. Фредерика сидела, как окаменев. Он откинул одеяло и ущипнул ткань ее брючек.
– Долой, – распорядился Кроу.
Фредерика с каменным лицом повиновалась. Кроу оглядывал ее всю: шею, груди, маленький твердый живот, рыжеватую заросль внизу, худые длинные ноги.
– Возьми еще виноградинку. Ты девственница?
– Да. – Фредерика попала под нелепейшей гипноз хороших манер: она в доме Кроу, это его кровать, его игра, его правила…
– Это досадно.
– Не вечно же я ей буду, – сердито отвечала Фредерика, вспомнив Антею Уорбертон.