– Я в туалет, – объявила она, скатилась с матрасного горба и как кошка вскочила на ноги.
– Конечно.
К Кроу вернулась его обходительность. Но медовый голос пребывал в странном несоответствии с малиновым лицом и бело-розовыми складками дрябловатой плоти. Фредерика решительно прошагала в ослепительном свете, лившем из обагренной убийством потолочной пустыни, и заперлась в богатой уборной, от души щелкнув замком. Только здесь, сидя на краю мраморной чаши, она осознала, насколько ошарашило ее все произошедшее.
Тут послышался чужой голос, возродивший на миг Офелию с ее цветами.
– Вот розмарин для памяти…
В ответ ему раздался низкий и мелодичный смех.
Тут до Фредерики дошло, что за дверью в другом конце уборной скрыта не внутренность шкафа, а некая прилегающая комната. Там, кажется, кто-то был, но этот путь отхода все равно был предпочтительней Солнечного покоя, где в постели раскинулся свирепо-похотливый, веселенький толстый сатир, готовый снова кусаться и бог знает что еще.
На высоком ложе, под взорами Селены в странной пародии на роденовский «Поцелуй» сплелись два голых тела. Марину Фредерика узнала сразу. Ее неведомый любовник заговорил и оказался Эдмундом Уилки:
– Я принес тебе ромашек, любовь моя, розмарина, бело-лиловых очанок, тимьяна и мелиссы, чтобы осыпать ими твое ложе…
– А горькую руту безумной Офелии?
– Никакой руты.
Марина снова засмеялась. Уилки что-то ей зашептал. Потом раздался театральный голос великой Марины Йео:
– Но я стара, Уилки. Я старая, усталая женщина. Годы иссушили меня…
– Они лишь сделали тебя хрупче и мудрей. Я люблю женщин, проживших жизнь.
– Вы неразборчивы, молодой человек.
– О нет, я весьма разборчив. Просто я ненасытен. Как и ты, любовь моя. Я это сразу в тебе разглядел. Ну, признайся…
Актриса рассмеялась низким, горловым смехом.
– Когда я стану еще немного старше, совсем-совсем немного, в этом будет опасно признаваться даже самой себе.
– Но этой ночью… мне…
– Ах, Уилки, – отвечала Марина, и голос ее дивно дрогнул.