Сколько их было и сколько их еще будет…
А она течет себе, и будет с нее!"
"«Жил один еврей, так он сказал, что все проходит…» – спасибо Розенбауму за напоминание о вечном.
Она вдруг сообразила, что довольно долго молчит после разъяснения их теперешнего семейного статуса, смотрит на реку и думает о своем с элементами легкого философствования.
«Да, неужели ушел?»
Маша подобралась на сиденье, повернулась в его сторону. Ага! Ушел, как же! Не высказавшись? Как в том анекдоте: «А если завтра война, а я не отдохнувши?»
А если завтра война, а Юрик не высказавшись?
Он тоже смотрел вдаль, на реку, и почему-то молчал.
– Ты очень изменилась после Америки, – нормальным уставшим голосом сказал он.
– Юра! – поразилась преувеличенно Машка, даже ладошку на грудь уложила, от чувств-с. – Ты умеешь разговаривать нормально, как все люди?
– Дай мне сигарету.
Не ожидая Машкиного разрешения, он протянул руку, взял пачку со стола, долго шебуршил пальцами – сигарета никак не вытаскивалась, – достал, бросил пачку в раздражении, наклонился, взял зажигалку и прикурил, тоже бросил громко на стол и махнул нетерпеливо официантке рукой.
Машка сидела спиной к барной стойке и трем ступенькам справа от нее и не могла видеть, как отреагировала девчушка на этот пренебрежительный барский жест. Девчушку ей стало жалко – она была молоденькой, улыбчивой, шустренькой и умела варить превосходный кофе, ее здесь все любили и улыбались в ответ на ее открытость.
– Виски сто. Без льда, – приказал Юрик.
Машка улыбнулась девочке, извиняясь за чужую грубость. Да, человеческий, нормальный тон Юрику давался тяжело, тянуло отыграться на ком-то.
Он затянулся от сигареты, как курильщик со стажем, Машка удивилась: Юрик никогда не курил, по крайней мере в ее присутствии, и не поощрял ее баловства.
Он много чего не делал в ее присутствии, как выяснилось, – не водил девиц домой, не курил и никогда не разговаривал нормально, по-человечески.
Девочка принесла его заказ и быстренько ретировалась от греха.
Неожиданно Машку ударил в спину порыв предгрозового ветра, швырнув в лицо волосы, оставляя на спине ощущение покалывания. Она повертела головой, оглядывая, насколько это было возможно из-за зонтиков, небеса.
Вертеться было неудобно, потому что она снова пристроила ноги на кошелку, на второе кресло.