Ранение было непроникающим, но болезненным. Здоровущий осколок разорвал мышцы справа под лопаткой и оцарапал ребро. От серьезного ранения Егора спасло натренированное годами тело с накачанными мышцами.
Через день он уже оперировал, приняв от второго врача обезболивающую блокаду.
Это давнее ранение напоминало о себе перед резким изменением погоды или от чрезмерной усталости, когда Князев простаивал над столом долгие трудные часы.
И вот первый раз отозвалось болью на неожиданное, ошарашивающее известие.
Вика встала из-за стола, достала из холодильника лимон, под общее повисшее в кухне молчание, громко стуча ножом, порезала, разложила на тарелке, посыпала сахаром. Поставив тарелку возле бутылки с коньяком, она села на прежнее место.
Не нарушая молчания, Егор налил коньяк в бокалы, они с Денисом чокнулись и выпили.
Подцепив с тарелки кружок лимона, Егор отправил его в рот, закусив коньяк.
– Степан знает?
Получилось хрипло, не то от коньяка, не то от кислого лимона, не то от злости, забившей горло.
– Нет!
– Почему?
– А что, по-твоему, я должна была ему сказать? «Егор твой папа, поэтому мы пришли к нему в гости»?
– Да хотя бы и так! Что ты вообще ему рассказывала об отце?!
Ну вот его и прорвало! Слава богу! А то что-то непонятное, как залипание во времени!
Князев вдруг почувствовал такую жгучую обиду и ненависть к этой женщине, что захотелось удушить ее прямо сейчас!
Вот перемахнуть через стол одним прыжком, ухватить ее за горло и потрясти!
– А что я могла рассказывать? – возмутилась в ответ Вика.
Они смотрели друг на друга так, что откинувшийся на спинку стула Денис почти ощущал летящие от них в разные стороны искры.
– Почему ты не написала хотя бы о том, что ждешь ребенка?! – требовал Егор.
Он старался не кричать, чтобы не напугать того самого ребенка, поэтому получался какой-то придушенный вопль."
"– Да пошел ты знаешь куда! – так же сдерживая голос, подобравшись на стуле, как для прыжка, отвечала Вика.