И полагалось бы наслаждаться тишиной и покоем, слушать мир, наполненный лишь звуками огня да кипящей воды, слабым шорохом венчика-тясен о глиняные стенки чаши, ароматом чая, что раскрывается при первом прикосновении, как сложный танец, где каждое движение — часть истории, но мы оба были слишком далеки от этих церемоний.
— Зачем? — Я подняла руку, подвернув край кимоно, позволив зеленоватым каплям скатиться в чашу.
— Не звали?
— Не звали, но… мы мало знаем о вашем народе. — Пена была слишком светлой и ноздреватой.
Хельги крякнул.
А я долила горячей воды. Не кипятка. Нет. Кипяток убивает остроту чая, делает его бледным и высвобождает лишь горечь, которую вряд ли получится заесть.
— Не всему, госпожа Иоко… не всему… — Он поерзал.
— А чему стоит? Говорят, ваш остров гибнет…
Он слегка наклонил голову.
— …и что вам пришлось покинуть его в поисках нового дома… и что дом этот милостью Императора был дарован…
— Милостью? — Хельги фыркнул.
— Я не слышала этих слов. — Я коснулась бубенцов на нитках, и те зазвенели, отгоняя дурное.
— …запросил золото… и камни… и клыки морского зверя… он забрал почти все, что у нас было, за два островка и представил это высшею благодатью. Там до нас и птицы-то селиться брезговали!
Его возмущение было ярким и живым, а еще совершенно неподходящим для такого спокойного дела, каковым была чайная церемония.
Я подняла чашу-тяван и, оценив чай — полупрозрачный, правильного золотистого оттенка, — подала ее Хельги. И он, вытащив из кармана шелковый платок, обернул им ладонь. Все же не настолько чужд он местных обычаев, как хочет показать…
— Еще говорят, что среди вас нет женщин…
— Мало, — уточнил Хельги, пригубив из чаши. Он прикрыл глаза, смакуя чай. — Эх, меду бы сюда… и цвету липового, и еще моя матушка выращивала травки… ваша правда, госпожа Иоко, наш островок был мал, но любим, что ветрами, что морем… его берега меняли цвет.
Он протер край чашки платком и вернул мне чашу.