Или дочерей столь красивых… — голос ее все-таки дрогнул, а пальцы сжались. — Но потом оказалось, что я недостаточно хороша. Сваха бралась устроить мою судьбу, но потребовала за это столько, что моему отцу оказалось проще выставить меня из дому и забыть…
Кэед поднялась.
На ножках своих, больше похожих на копытца, она стояла уверенно, а вот при каждом шаге покачивалась.
Цветок на тонком стебле.
Дунет ветер и сорвет, понесет по-над жестоким миром.
— Мне не нужны слуги. Я, оказывается, прекрасно обхожусь и без них.
Стало тихо. Настолько, что слышно было, как рисовое зернышко, скатившись с пальцев Юкико, падает в сито. Или вздыхает вода, выпуская на поверхность тяжелые пузыри…
— Госпожа Иоко. — Кэед повернулась ко мне, и лицо ее было безмятежно, словно море в преддверии шторма.
— Когда это тебя останавливало, — пробурчала Шину, опуская в кипящую воду рыбьи туши.
— …однако не составит ли вам труда узнать, что нужно этому тьерингу… и если он ищет себе жену, то… по крайней мере одна из нас готова…
Не уверена, что Хельги нужна была жена.
С другой стороны, что знаю я о тьерингах, помимо скудных слухов, которые достигали ушей Иоко. И мнится мне, в слухах этих изрядно было выдумки.
Хельги работал.
Калитка поднялась. И сам забор как-то вдруг оправился, стал ровнее. Весело стучал молоток, солнышко пригревало, суля долгое лето, хотя на деле оставалось лету недолго. Скоро очнется зимний дракон, и над горой Накарама поднимется белый дым. Он поползет по склонам этой горы, неся с собой холод и дожди…
Иоко не любила осень, да и я, признаться, тоже.
— И все-таки. — Я позволила себе заговорить, когда тьеринг прервался. Готова поклясться, он почувствовал мое присутствие раньше, однако виду не подал.
— Рассказами о море?
— И о вашем народе.
Хельги кивнул:
— Забор я поправил. Но в доме, чую, работенки хватит.
— Хватит, — согласилась я. — Не на один день. Дом этот некогда принадлежал моему отцу, однако в последние годы… был несколько заброшен.
— Заметно. — Хельги сгреб инструмент. — Так вы тут одни живете?
— Одни. — Лгать не имело смысла.