Мало того, что он опоздал, так он еще начал говорить о каких-то бумагах! Тогда как ей пришлось улизнуть из дома, чтобы встретиться с ним!
Эскиль чувствовал свое ничтожество: ее взгляд говорил ему, что он свалял дурака. И еще какого!
Однако в дом его впустили. Крестьянин удивленно откинулся на стуле, так что заскрипела спинка, и рассудительно произнес:
— Да, да. Конечно, у меня есть записи истории Эльдафьорда, но не полный комплект.
— В самом деле?
— Да, этот Мадс Йолинс забрал все, что касалось Йолинсборга и рода Йолина.
— А вы не спрашивали о них у Терье Йолинсона? Или у вдовы Мадса? Сольвейг?
— Нет, мы не общаемся с живущими наверху. Мы живем здесь согласно заветам Бога. А со шлюхами мы не разговариваем. Но она наказана за свое поведение. Ничто не скроется от взора Господня. Он обрушил свой гнев на ее потомство, чтобы она помнила о том, что является вдовой Мадса и матерью его ребенка.
Вот так-то.
И когда они вышли из дома, крестьянин крикнул:
— Ингер-Лизе! Ступай домой! Что это ты вырядилась по-воскресному посреди рабочей недели?
— Извините, — вежливо произнес Эскиль. — Мне хотелось бы попросить Вашу дочь показать мне Эльдафьорд. Намерения у меня самые честные.
В ответ он получил два взгляда исподлобья: один от рассерженного отца, а другой — от смущенной дочери.
— Моя дочь останется здесь! Ей не пристало шляться с городскими бездельниками, у которых только одна мысль в голове: заморочить голову деревенской девушке. Не такие уж мы тут все простачки к твоему сведению!
— Но я обещаю…
Слова его были бесполезны. Дружелюбно, но решительно он был выпровожен грузным, как дверь амбара, крестьянином.
Вот тебе и вечернее свидание!
Но Эскиля это никоим образом не смутило.
Сольвейг могла взять бумаги своего мужа. Но ей была невыносима сама мысль о кладе, убившем ее мужа и многих других. Спросить, как жили люди раньше? Ведь и в прежние времена некоторые погибали…
Когда он снова вернулся в Йолинсборг, солнце уже скрылось за горами. Пейзаж снова окрасился холодным, голубоватым цветом.