Усилившийся ветер с хрустом гонял по опушке драный полиэтиленовый пакет. Вчерашняя цепочка следов почти растеклась с дневной оттепелью. Над лесом и Городком собирались тучи, обещая новую порцию осеннего снега.
Досадливо виня себя за мнительность, свет Паштет все же включил только в ванной. Вторым источником стал экран ноутбука, в мерцающем свечении которого Комолкин и перекусил. На балкон парень не спешил, покурил на унитазе. Уже откровенно проклиная себя за паранойю, все же подкрался к окну и выглянул наружу.
Шел снег. Уже не такой пышный, как несколько дней назад, а мокрый, куцый и стремительный. Однако и на его плешивой шали была заметна цепочка свежих следов — они привычным пунктиром тянулись от опушки до мусорных баков, точь-в-точь по следам исчезнувшим, затем еще дальше, и упирались в бетонное основание многоэтажки.
В остальном двор был пуст.
Сердце Паштета исполнило кульбит, со страшной силой возжелав стопку крепкого ледяного алкоголя. Обувшись и накинув пальто, Комолкин выскользнул на балкон и осторожно выглянул за перила.
Следы обрывались у дома.
Сверху их дорожка была заметна особенно хорошо, и различить ее не мешали ни росчерки автомобильных колес, ни лужи, ни полосы от колясочных шин. Неужели необычный мужчина дошел до стены высотки и сразу вернулся назад? Или двинулся вдоль дома, где асфальтовые тротуары еще не присыпало белым?
А может, он просто устал дразнить Павла и наконец-то бросил странную игру? Или не было вовсе никакой игры, и все случившееся в последние дни — мираж воображения, утомленного нервной сделкой по покупке квартиры, переездом и вынужденным одиночеством?
Паштет почесал небритый подбородок и задумался, не позвонить ли Гольцману.
В грудину будто забили стальной болт.
На несколько бесконечных секунд Комолкину показалось, что его легкие отлиты из тончайшего стекла.
На стене, примерно в районе третьего этажа, стояла человеческая фигура. В полный рост, нарушая все известные законы физики. Темная, почти незаметная на фоне асфальтового фартука, обрамлявшего фундамент многоэтажки.