Да я такой спектакль перед ней разыграла – сам Станиславский одобрил бы! А ты еще стыдить меня взялась, надо же! Как могла, как могла! Да вот так и могла!
– Да… Но не так же надо было, мам…
– А как? Скажи – как? Неужели бы ты согласилась вместе с ней у кровати мужа в больнице толкаться? А тебе бы пришлось толкаться, потому что она бы не отступилась! Она настырная! Смотри, тут же в больницу примчалась! Или вы по очереди стали бы к нему приходить? Вот бы людей насмешили… Оно тебе надо, скажи?
– И все равно нехорошо, мам… Зачем ты так про Филиппа сказала? Мне действительно страшно…
– Ничего, ничего! Это примета хорошая.
– Ну да… Мне его отдали…
– Ты убери из телефона ее номер. Сотри из памяти. Будто бы и не было его никогда.
– Да зачем, мам…
– А сама что, не соображаешь? Затем, чтобы не звонил ей, когда в себя придет. А он долго, поди, в себя еще не придет… Ой, долго… А потом забудется все, быльем порастет.
– Что ж, может, ты и права, мам… – задумчиво проговорила Алиса. – Пожалуй, я так и сделаю. Сотру ее номер из памяти. Да, мам, ты права… Хотя все это нехорошо как-то…
– А жене изменять – хорошо? Ты что, не имеешь права защищаться? Давай не сомневайся даже, все правильно! Сама судьба распорядилась, чтобы так было! Доставай телефон, убери ее телефон прямо сейчас, чтобы больше не сомневаться.
Катя даже не плакала, сидела, выпрямив спину. Не могла плакать. Хорошо, что Мишка молчал, не приставал с расспросами. Когда остановились около подъезда, открыла сумочку, сунула ему в руки деньги и молча пошла к двери.
– Кать, тут много… – растерянно проговорил Мишка ей вслед, но она его уже не слышала.
Зайдя в квартиру, сразу прошла в свою комнату, легла на кровать лицом к стене. Галина Никитична подошла, спросила тихо:
– Что, Кать? Скажи хоть, что с твоим-то? Живой? Видела его, да?
– Он умер, мам. И все, и не спрашивай у меня ничего больше. За Миечкой пригляди, ладно? Я пока не могу… Лекарство ей не забудь дать…
Так лежала она три дня. Вставала для того только, чтобы добрести до туалета.