Что я буду делать? Хороший вопрос. Если бы только знала, как на него ответить. Слова Глеба Викторовича, сказанные мне в его квартире, даже спустя несколько дней не выходят из моей головы.
“За гранью, Инна, это если ты шарахнешься в обморок вечером или ночью, а меня не будет рядом, чтобы тебе помочь! Вот что называется за гранью! Постоянно, каждую чёртову минуту каждого чёртова дня думать о том, где ты, как ты, что с тобой! Это, млять, мне психику разрывает! И я никак не могу от этих мыслей избавиться! Абстрагироваться от тебя или задвинуть на задний план! Ты как чёртово наваждение!”
Я слышу его голос настолько отчётливо, словно босс прямо сейчас мне это всё заново повторяет.
“Ты как чёртово наваждение”. Именно это я и испытываю. То же самое наваждение, о котором говорил сам Воронцов.
Точнее, двоих... двоих детей.
Закрываю глаза и вижу его. Тот момент, в его квартире. Глеб Викторович упирается ладонями в стену возле моей головы. И сердце снова бьётся как сумасшедшее, пробивая грудную клетку иступлёнными ударами.
— Я боюсь, Снежан, — произношу шёпотом, не открывая глаз. Сжимаю лежащие на коленях руки в кулак. С силой впиваюсь ногтями в ладони, пытаясь выбить из своей головы лицо Воронцова, но это бесполезно.
— Чего боишься?
— Я боюсь, вернуться к тому, что было у меня раньше, — тяжело сглатываю. — Я не хочу, чтобы меня подавляли. Не хочу, чтобы в моей жизни снова был мужчина, который будет распоряжаться моей жизнью так, словно я вещь. Ты... ты просто не знаешь, что это такое Снежан — отсутствие права выбора.
От воспоминаний о прошлом вмиг становится холодно. Обхватив себя руками, с силой тру плечи, пытаясь согреться.
— Мама, а ты обесяла, сто мы утотек поколмим, — Ася подбегает к скамейке и тянет нас обеих за руки, пытаясь поднять. — Вон там плудик, пойдёмте сколее.
Дойдя до мостика, вытаскиваю из пакета купленый в магазине батон и отламываю Асёнку кусок.
— Отщипывай маленькие кусочки и кидай их в воду.