Утром, наскоро позавтракав в кухне, Нил вышел на майдан и поразился произошедшим переменам: за ночь, точно в сказке, ярмарочная площадь превратилась в строевой плац. Все прежние обитатели майдана исчезли, зато появились вооруженные солдаты, человек пятьсот, а то и больше: одни маршировали, другие несли караул под стягами своих подразделений.
Днем новшества продолжились: в центре майдана бригада рабочих возвела палатку, которую заняла группа толмачей, возглавляемая старейшиной Томом.
Они-то здесь зачем?
Получив задание все выяснить, Нил доложил хозяину: это пункт приема заявлений и жалоб иноземцев.
У Бахрама отвисла челюсть.
— Они держат нас в заточении, но озаботились нашим бельишком?
— Да, сет-джи. Говорят, не хотят причинять нам даже малейших неудобств.
Чуть позже под балконом английской фактории поставили несколько больших кресел, в которые уселись купцы китайской гильдии.
"Потом на майдан приплелись замызганные ласкары и матросы-европейцы. Днем раньше они получили увольнение на берег, провели его, конечно, в притонах Свинского проулка и вот, очухавшись, узрели разительную перемену анклава. Попавшие в ловушку моряки теперь искали какую-нибудь работу.
Известие о новой рабочей силе взбудоражило торговцев, лишившихся обслуги: даже толком не одевшись, они выскакивали из домов и, отпихивая друг друга, хватали еще не вполне проспавшихся матросов.
После полудня, когда город изнывал от палящего солнца, в индийскую факторию влетел Ноб Киссин-бабу:
— Бачао! Бедствие! Надлежит немедленно предпринять меры по спасению!
— Кого?
— Коров! Им грозят солнечный удар и ожоги!
После ухода китайских работников маленькое городское стадо осталось безнадзорным, и судьба страдавших от жары буренок не могла не тронуть нежное сердце пастушки, скрытой под оболочкой гомусты.
Ближе к вечеру на майдане появилась новая милиция, почти целиком сформированная из недавних слуг в домах чужаков. Теперь они были вооружены пиками и палками и облачены в куртки, перехваченные красными кушаками.