Я прочту ее с удовольствием.
Минуту-другую миссис Оттерборн молчала. Теребя на шее ожерелье в два ряда, она живо огляделась:
– Может... схожу-ка я за ней прямо сейчас.
– Умоляю, мадам, не затрудняйте себя. Потом...
– Нет-нет, ничего затруднительного. – Она поднялась. – Мне хочется показать вам, как...
– Что случилось, мама?
Рядом возникла Розали.
– Ничего, дорогая. Просто хотела подняться за книгой для мосье Пуаро.
– «Под фиговым деревом»? Я принесу.
– Ты не знаешь, где она лежит. Я схожу сама.
– Нет, я знаю.
Через веранду девушка быстро ушла в отель.
– Позвольте поздравить вас, мадам, с такой прекрасной дочерью.
– Вы о Розали? Да, она прелесть, но какая же трудная, мосье Пуаро! Никакого сочувствия к немочи. Думает, что знает лучше всех. Вообразила, что знает о моем здоровье лучше меня самой...
Пуаро остановил проходившего официанта:
– Ликер, мадам? Шартрез? Crème de menthe?[78]
Миссис Оттерборн энергично замотала головой:
– Ни-ни! В сущности, я трезвенница. Вы могли заметить, что я пью только воду – ну, может, еще лимонад.
– Тогда, может, я закажу для вас лимонный сок с содовой водой?
Он заказал один лимонный сок и один бенедиктин.
Открылась дверь. С книгой в руке к ним подошла Розали.
– Пожалуйста, – сказала она. Даже удивительно, какой у нее был тусклый голос.
– Мосье Пуаро заказал для меня лимонный сок с содовой, – сказала мать.
– А вам, мадемуазель, что желательно?
– Ничего. – И, спохватившись, она добавила: – Благодарю вас.
Пуаро взял протянутую миссис Оттерборн книгу. Еще уцелела суперобложка – яркое творение, на коем стриженная «под фокстрот» дива с кроваво-красным маникюром в традиционном костюме Евы сидела на тигровой шкуре. Тут же возвышалось дерево с дубовыми листьями и громадными, неправдоподобного цвета яблоками на ветвях.
Называлось все это: «Под фиговым деревом» Саломеи Оттерборн. На клапане шла издательская реклама, в которой этот очерк амуров современной женщины горячо превозносился за редкую смелость и реализм.
Склонив голову, Пуаро пробормотал:
– Я польщен, мадам.
Выпрямившись, он встретил взгляд писательской дочки и почти непроизвольно подался в ее сторону. Его поразило и опечалило, сколько боли стыло в этих глазах.
Поданные напитки доставили желанную разрядку.
Пуаро галантно поднял бокал:
– À votre santé, Madame, Mademoiselle[79].