– Ах! Non! – выкрикнул Пуаро. Пропадавший в нем психолог был глубоко оскорблен. Чтобы Жаклин де Бельфор с револьвером в руке кралась по темной каюте – нет, концы не сходились.
Бесснер уставился на него сквозь толстые стекла очков:
– Но именно так это случилось, уверяю вас.
– Да, да. Я отвечал своим мыслям. С вами я не спорю.
Удовлетворенная воркотня в ответ.
Пуаро подошел и стал рядом. Линнет Дойл лежала на боку. Такая естественная, покойная поза. А над ухом крохотная дырочка с коркой запекшейся крови.
Пуаро грустно покачал головой. Тут его взгляд упал на белую стену, и он буквально задохнулся. На ее опрятной поверхности чем-то буровато-красным была коряво выписана буква «Ж».
Насмотревшись, Пуаро нагнулся к телу и очень осторожно взял правую руку. На одном пальце осталось буровато-красное пятнышко.
– Nom d'un nom d'un nom![96] – воскликнул Эркюль Пуаро.
– Э-э! Что такое?
И доктор Бесснер взглянул на стену:
– Ach! Это.
Рейс сказал:
– Дьявольщина! Что вы на это скажете, Пуаро?
Пуаро несколько раз пружинисто поднялся и опустился на носках.
– Вы спрашиваете, что я скажу по этому поводу. Eh bien, это очень просто, не так ли? Мадам Дойл умирает, она хочет указать на убийцу, и вот она смачивает палец своей кровью и пишет инициал убийцы. Да, это поразительно просто.
– Ach! Но...
Доктор Бесснер готовился заговорить, но Рейс жестом призвал его к молчанию.
– Такое, значит, у вас складывается впечатление? – врастяжку спросил он.
Повернувшись к нему, Пуаро кивнул:
– Да, все это, я говорю, поражает своей простотой.
Рейс перевел дух.
– Понятно, – сказал он. – А то я было подумал... – Он оборвал себя.
Бегло улыбнувшись, Пуаро сказал:
– Что я верю в избитые штампы мелодрамы? Однако извините, доктор Бесснер, вы что-то хотели сказать.
Бесснер возмущенно заклекотал:
– Что хотел сказать! Ф-фу! Что это все абсурд! Нонсенс.
– C'est de l'enfantillage[98], – согласился Пуаро.
– Но сделано это с каким-то намерением, – рассудил Рейс.
– Естественно, – согласился помрачневший Пуаро.
– Интересно, что стоит за буквой «Ж»? – спросил Рейс.