Кто-то из девчонок издает сдавленный смешок. А Олеся Владимировна, хоть и старается не подать виду, но явно задета его словами. Причем гораздо сильнее, чем хамством Гаврилова.
Горр, скорее всего, даже прав – ему и прошлая англичанка постоянно кокетливо твердила: «Ах, Герман, ты знаешь язык лучше меня!».
Но как бы то ни было – разве так можно? Меня прямо подстегивает от этих его слов. И я, хоть она меня и не спрашивает, говорю вслух:
– А мне бы хотелось, чтобы вы нам всё объясняли. Мне интересно вас слушать. И… простите нас, пожалуйста.
За спиной сразу слышу шепотки, смешки, ухмылки, но мне все равно.
После уроков Михайловская цепляет меня возле гардероба.
– Неплохо ты сегодня классной подлизала, Третьякова. Смотрю, никак не уймешься…
Но она не договаривает. В гардероб заходит Горр, и она сразу теряет ко мне интерес и устремляется к нему.
– Герман, это правда, что ты ушел из команды?
– Правда.
– А завтра как? У вас же завтра игра? – Лицо у нее такое, словно от его участия решается ее судьба.
– Без меня справятся, – усмехается он.
– Но Герман… – расстроенно восклицает она и тише добавляет: – Завтра же... ну, ты сам знаешь.
А меня, пока я одеваюсь, вновь одолевает странное ощущение, что хоть Горр и разговаривает с Михайловской, но неотрывно следит за мной. И что еще странно – это меня заставляет нервничать. Я скорее выхожу, по пути завязывая шарф.
Горр, видимо, тоже, потому что вскоре он меня догоняет.
В дверях, как обычно в пересменку, небольшое столпотворение. Особенно в «предбаннике» затор.
Я не выдерживаю, поворачиваюсь к нему. Спрашиваю:
– Что?
Горр не отвечает и взгляд не отводит. А у меня теперь еще сильнее приливает кровь к лицу. Щеки просто полыхают, и я скорее отворачиваюсь.
"Наконец мы выходим на крыльцо, я стараюсь идти спокойно. Но кожа так пылает, что я даже мороза не чувствую. А Горр, наверное, идет где-то сзади, отстал немного. Но мне уже так легче. Оказывается, я совсем не переношу его близости. Выхожу за ворота и вдруг замечаю невдалеке какую-то женщину, примерно средних лет, скромно одетую.