Там нагота была прекрасной и вызывала чувство восхищения, а Беатриса вызывала жалость и отвращение… Это было уродливо, неправильно, гадко и незабываемо!
Звон, скрип двери, знакомые тяжелые шаги.
— Я увидел у тебя свет.
— Не спится.
— Мне тоже. — Анакс зажег еще два светильника и сел на край стола. — Вторая ночь оказалась еще хуже первой. Тяжело… Еще тяжелее, чем тогда…
Брат не уточнил, что имел в виду, но Эрнани понял — брат говорит об Анэсти. Когда тот погиб, им всем было больно, но смерть Анэсти была просто смертью, хоть и нелепой и неожиданной.
— Ринальди всегда бросался на помощь, — видимо, они с Эридани вспомнили одно и то же, — я не понимаю, что с ним случилось. Наверняка между ним и Беатрисой было что-то, чего мы не знаем.
— Я тоже так думаю, но теперь ничего не исправишь. Эрно, откуда в Рино столько злобы? Как это ни страшно признать, я был бы спокойнее, если бы знал, что он мертв. — Эридани помолчал. — Ты веришь в то, что говорят про лабиринты?
— Про тварей?
— Нет, про заключенную там смерть, с которой можно договориться.
— О таком я не слышал, но ведь… Рино не первый.
— Не сравнивай тех древних эпиархов с Ринальди. Я просмотрел хроники тех лет — оба осужденных были жалкими людишками, не способными ни на настоящую ненависть, ни на упорную борьбу. Я очень боюсь, Эрно, очень. Я хотел спасти старика Борраску и еще десяток человек, которых Рино, дай я ему меч, прикончил бы не задумываясь. Мне казалось, что, отправляя его вниз, я выбираю меньшее из зол, а теперь не могу отделаться от мысли, что страшно ошибся.
Ошибся, но в чем? В том, что не добил осужденного, или в том, что вообще осудил его? Эрнани знал, что никогда не забудет хищного блеска Капкана Судьбы, мертвенного огня, охватившего решетку, слов брата-анакса. «Мы, Эридани Ракан, властитель Кэртианы, наследник Абвениев и исполнитель их воли, говорим: мой брат и наследник Ринальди покинул нас, судьба его отныне не в нашей воле.