— Еще старец Руи говорил, что… — и он принялся рассуждать о судьбе и предназначении, о милосердии и прощении, то есть о вещах, в которых совершенно не разбирался.
Но я его больше не слушал. На мой взгляд, он уже помучился достаточно. Да и живодером я не был.
Сначала я отрубил ему голову, затем, когда шейный фонтан отбулькал — руки, ноги и совокупительный орган.
Я уже поднял меч, чтобы рассечь туловище пополам, когда из внутреннего кармашка разошедшегося на животе камзола выскользнуло залитое липкой алой кровью письмо.
Я поднял и распечатал его.
«Милый, милый Сьёр. Вы сказали, что полюбили меня с первого же мгновения, когда судьба свела нас на том незабываемом ужине. Так знайте же, я тоже люблю вас страстно и горячо. Вы говорили, что были несчастливы. Что ж, я постараюсь стать для вас тем, чем не смогли (и не захотели!) стать все эти бесчувственные и холодные куклы, играющие чувства как актер играет пьесу» и траляля и траляляляля.
Я перевернул лист, заглянул в самый конец. Неужто опять Велелена?
Нет.
Что ж, если бы я знал про это письмо, я, пожалуй, изменил бы процедуру.
Сначала я отрубил бы Сьёру ноги. Потом руки и совокупительный орган. И уж потом — голову.
А так вышло, что я все же помилосердствовал.
В общем, Сьёр и тут вышел везунчиком, хвала счастливой звезде Дома Лорчей!
Потом я располовинил и расчетверил все половинки и четвертинки тела, столь обожаемого некогда Ливой, раздробил валуном череп и разорвал письмо.
Еще до восхода солнца я свез свой груз на остров, где обыкновенно кремировали прокаженных. Я сжег всю эту грудищу, жарко остывающую, розово-коричневую, костяную и тряпчатую, на погребальном костре. Прах просеял и ссыпал в корзинку.
Жаркие объятия стихии огня оставили от Сьёра всего три качества — нейтральность, легкость и безвредность. По два стакана каждого качества, да и то не полных.
* * *— Ничего сегодня не было? — спрашивает Лива, горячая и бледная.
— Не было, моя госпожа.
— А что это за тип приходил? Посыльный?
— Перепись. Лошадей переписывали. К войне готовятся.
— Понятно, — Лива деловито кивает и шаркает в сторону своей спальни. Уже возле дверей оборачивается ко мне. — Ну, если что-нибудь принесут, ты тогда сразу ко мне, ладушки?
— Всенепременно, моя госпожа.
Руки Ливы дрожат мелкой дрожью. Губы похожи на два рукава высохшей речки.