– О, ты мне даешь целый месяц? Право, я польщена… – Я обрела возможность думать трезво и теперь лишь освободилась из его рук. – Вот только француженкой меня больше звать не надо – у меня от француженки не осталось ничего, кроме скверного акцента. Я чувствую себя сейчас типичнейшей русской бабой, в самом дурном значении этого слова. Лишь эти самоотверженные женщины могут влюбляться в выпивох, хамов и конченых мерзавцев, которые ногтя их не стоят.
– Мерзавец? – Он вскинул брови, будто и в самом деле был уязвлен. – Так вот кем ты меня считаешь?
– А ты сделал что-то, чтобы я тебя таковым не считала?
– И все-таки ты пришла ко мне – сама.
В этот раз я и моргнуть не успела, когда он совершенно бессовестно обвил руками мою талию и вплотную притянул к себе. А когда до меня дошел весь смысл происходящего – взбесилась. Даже руки ему оцарапала в яростной попытке вырваться. Вырвалась – не очень-то меня и держали.
– Что ж, досталось мне сегодня по полной! – Ильицкий веселился, глядя на длинную царапину на тыльной стороне ладони.
– Иди к черту! – выругалась я впервые в жизни – и надо же было так случиться, что сделала это по-русски. – Я пришла сюда, потому что, видимо, круглая дура!
Я с силой оттолкнула его руку и, больше не слушая, бросилась за дверь.
Снаружи никого не было, слава богу. Теперь я мечтала как можно скорее оказаться в своей комнате да ругала себя самыми скверными словами, которые знала.
"Я уже подошла к спальне и взялась за ручку, когда замерла в недоумении: князь Михаил Орлов закрывал за собою дверь апартаментов Лизаветы, соседствующих с моими. Он именно что выходил оттуда – сомнений быть не могло.
В подтверждение моих мыслей князь густо покраснел:
– Я… я… Лизавета Тихоновна погадала мне на картах.
Впрочем, у меня не было причин дурно думать о Михаиле Александровиче – разумеется, он мог зайти к этой женщине лишь для гадания. Наверное… Постояв еще немного, я неожиданно для себя подошла к двери Эйвазовой и повернула ручку.
– Добрый вечер, Лида, вы разве не спите еще? – спросила та самым обыденным тоном.
– Добрый вечер… – отозвалась я, сама поражаясь тому, какой потухший у меня голос.